Сибирская жуть-3 - Андрей Буровский

Одна из самых старых историй про необычную кошку относится к середине 1970-х годов, когда кошка объявилась на одной из дач на остановке «Сады».

Семья сидит за ужином на даче, на высоком крыльце: папа, мама, двое дочерей-подростков. Приходит кошка… Этой темно-серой, полосатой кошки никогда никто не видел ни до, ни после.

Кошка деловито поднялась по ступенькам на веранду, села и пытливо стала смотреть на всех четверых. По очереди она внимательно осматривала лица всех людей и вела себя так, как ведет себя разумное существо, если кого-то ищет и никак не может отыскать.

— Маша, дай ты ей супу!

Четырнадцатилетняя Маша сбегала за блюдцем, налила кошке супу…

— Кис-кис!

Кошка не реагировала ни на возглас, ни тем более на суп. Не реагировала никак — по-прежнему сидела и смотрела, молча, настойчиво, деловито. И под ее пристальным взглядом у людей сильно менялось отношение — и к кошке, и ко всему происходящему.

Тем более что кошка не пыталась изучать саму веранду, как это делают кошки и все животные… грубо говоря, ничего не обнюхивала, не выясняла, что находится под столом или за занавеской. Кошка не подходила к людям, не нюхала их, не пыталась об них тереться, ничего не просила. Она не искала для себя удобного места. Она вела себя настолько не по-кошачьи, так необычно, даже невероятно, что у людей совершенно исчезло желание кормить ее супом или почесать за ухом. Неловкая тишина повисла за столом — все как-то зациклились на кошке, разговор прекратился сам собой. И все четверо людей, взрослых или почти взрослых, уставились на кошку и прекратили собственные дела.

Так продолжалось несколько минут, а потом кошка так же деловито поднялась, задрав хвост, спустилась с веранды и ушла. Как нетрудно догадаться, никто за ней не следил и никак ее не преследовал.

Родители и дети неоднократно заводили разговоры о кошке с соседями, но никто не имел ни малейшего представления, что это за животное и кому оно могло бы принадлежать.

Эта история приключилась где-то году в 1972 или 1973. Ирина, четырех лет, спала на даче с бабушкой и сестрой Светой (на полтора года старше). Ира спала в одной постели с бабушкой, а Света — уже отдельно, как большая.

Дача, разумеется, была закупорена так, как умеют закупоривать жилые помещения только деревенские жители: что называется, наглухо! Почему-то сельские жители всей России, вовсе не одной только Сибири, считают свежий ночной воздух смертельным ядом… по крайней мере, в помещении. Так что и двери были задраены, как на подводной лодке, и окна тоже закрыты: ни малейшей щелочки, не говоря о таком бесовском изобретении городских, как форточка. Бабушка умерла бы, но не позволила внучкам дышать смертельно опасным газом — ночным свежим воздухом, в этом я совершенно уверен.

Ирина проснулась от того, что по ней ходил кто-то маленький и легкий. Уже просыпаясь, она была уверена, что здесь кошка. Девочка открыла глаза и ясно увидела кошку, стоящую в метре, от силы, на кровати — как раз между ней и спящей бабушкой. В комнате было темно, однако силуэт различался совершенно однозначно. Кошка прошла между Ириной и бабушкой, спрыгнула на пол. Ира слышала стук спрыгнувшего животного, видела ее светящиеся глаза так же ясно, как только что чувствовала, как кошка ходит по ней.

Кошка прошла между бабушкой и Светой, залезла под одну из кроватей… Больше ее Ирина не видела — ни в эту ночь, ни вообще никогда в жизни.

Наутро бабушка категорически не верила девочке: «Ну откуда тут взяться кошке!» Ирина и тогда соглашалась, тем более согласна теперь — взяться кошке было совершенно неоткуда. Но, с другой стороны, она и сейчас, взрослая женщина, совершенно убеждена — кошка была!

Это произошло в 1993 году — братва приехала на Николаевское кладбище проведать покойного братка (иногда и бандиты ведут себя вполне как обычные люди). И появилась эта кошка… Начать с того, что кошка вошла в дверь могильной ограды, а вовсе не через решетку. А ведь проемы между прутьями были такие, что кошке было пройти там совсем нетрудно. Потом одни участники событий уверяли, что у кошки были странные глаза с ниточным, необыкновенным зрачком. Другие не помнили ничего подобного, и я не уверен, что эта деталь не была выдумана после всех происшествий.

Кошка села под самым памятником, в ногах у покойного. Взгляд очень внимательный, запоминающий. Кошка переводила взгляд с одного на другого.

— Кис-кис!

Кошка не прореагировала. Не обратила она внимание и на сунутый ей в морду кусок колбасы.

Как-то незаметно оказалось, что внимание всей банды приковано уже не к покойному, а к кошке. Никто уже не решался панибратствовать с кошкой, «кис-кискать» и вообще проявлять к ней обычные для людей чувства: скажем, погладить эту тварь. Всем становилось все понятнее, что никакая это не кошка, а какое-то совсем другое существо, пусть и в обличии обычной кошки.

— Давай, сгреби ее и сунь носом в еду!

Но реализовать эту идею никто не решился, и вообще разбойники чувствовали себя все неуютнее под этим взглядом. Главарь поднялся сразу, как только позволили приличия, и начался поспешный отход. Никому и в голову не пришло применить оружие или, скажем, задержаться и еще немного пообщаться с этим животным.

Следующая история — еще ближе к нашему времени и относится к 1995 году. Связана она с одним довольно неприятным мальчишкой по имени Слава. Мальчика этого произвела на свет тридцатилетняя мама; папа, узнав об этом событии, немедленно исчез из города, но бабушка — папина мама — внука признала с огромным удовольствием, потому что папа был ее единственным ребенком и особой надежды, что он еще когда-нибудь женится, у бабушки не было. Мама тоже была единственным ребенком, и ее мама тоже была одинока…

Одним словом, герой нашего рассказа, чудо-ребенок Славик, к семи годам имел не очень молодую маму и двух молодых бабушек, шестидесяти лет и шестидесяти одного года. Три молодые женщины (не считать же в наше-то время шестидесятилетних старухами?), лишенные близких мужчин, хозяйственных забот и не особенно отягощенные какими-то высшими интересами, получили на них всех один общий свет в окошке — чудо-Славика. В разговоре со мной одна из бабушек долго объясняла, что все отрицательные качества Славика — это от дурной наследственности. Что тут поделать, если золотого мальчика Славика произвел на свет скотина, негодяй, зоологический эгоист, подонок, как все мужики, кобель, который обработал ее доченьку…

На мой вопрос, что же теперь делать с бедным Славиком, ведь он вырастет и тоже станет мужчиной, страшно подумать, мамина мама только испуганно охнула и посмотрела на меня осуждающе.