Тень великого колдуна (СИ) - Шумских Светлана Геннадьевна

— Здравствуйте, настоятель Вербит!

— А, юный Тимхо…  — Взгляд кедошима потеплел, хотя лицо оставалось все таким же мертвенно-неподвижным. — Рад тебя видеть. Как твои успехи в ученье?

— Спасибо, хорошо. Я уже выучил молитву «об отвращении зла».

— Весьма похвально.

— Так вот откуда крыша подтекает…

— Что? — Раздраженно вздернул крылья Вербит.

— Да ничего, я не вам. Я говорю, Тим, зачем ты похоронил здесь это полено?

Храмовник засопел во гневе, но уже привыкший к общению с игигами Митич легко отделил суть от плевел, охотно пустившись в объяснения.

— Есть традиция, по которой в последний месяц осени любой может загадать самое заветное желание, и закопать еловый кол рядом с саркофагом святого Ухты. Если человек чист душой и достоин помыслами, святой вскоре ниспошлет ему свое благословение.

— Это как?

— После первого снега на месте колышка вырастет высокая молодая ель!

— Угу. — Только теперь я заметила рядом со свеженькой вновь вкопанной палкой целую кучу старых наполовину сгнивших и покрытых мхом черенков. И что-то ни одной елки…

— Я загадал, стать великим воином. — Мальчишка принял мечтательный вид, какой обычно бывает у малышей в предвкушении балаганного представления. — Давай приедем сюда после третьего снега и посмотрим? Вдруг чудо случиться!

— Чудес не бывает. — Отрезала я. — И это я говорю тебе, как профессиональный маг. Чудо — это усиленная, кропотливая работа, требующая большой самоотдачи и удугову кучу времени. Только при наличии всего вышеперечисленного оно имеет шанс случиться. А все эти ваши ритуалы — пустая трата времени.

— То есть ты хочешь сказать, что все зря, да? — Начал кипятиться мальчишка. — Нет, ты скажи, скажи, что из меня не получиться хорошего охотника!

Я как раз собиралась, но меня перебил кедошим. Сначала жестким колючим взглядом, и только потом словом.

— Вы сами себе противоречите. Говорите, что чудес не бывает, и тут же даете им определение. Чудеса случаются повсеместно. Почитайте хотя бы древние свитки, труды святых и ученых…  везде найдется упоминание об удивительных вещах, творящихся в мире по воле всевышних сил. Это, несомненно, свидетельствует об истинности божественного откровения. Вера в чудеса помогает справиться с любыми трудностями. Верь, юный Тимхо, и у тебя все получится. Святой Ухты всегда с нами. — Закончив на этом, старик ободряюще кивнул мальчишке и пополз обратно в свою нору стеречь саркофаг.

Я примирительно улыбнулась Митичу, но тот лишь насупился еще больше и отвернулся. Надо же, обиделся. Лучше бы тратил время на тренировки, а не на всякую романтическую ерунду, уже не маленький. До каких пор еще с ним нянчиться? Всю дорогу мы не сказали друг другу ни слова.

Колюче попрощались на репейном поле и разъехались в разные стороны. Тим — к дому деда Богдоя. Моя разнузданная кобыла — в компанию к бабкиным овцам, где ей, кстати, было самое место, а я — поскорее в дом с целью проспать до самого вечера. Но стоило переступить порог, как в лицо неожиданно метнулось нечто черно-серое, похожее растрепанный клок тумана. Настолько неожиданно, что не успела даже прикрыться руками, только зажмурилась. Кожу больно хлестнуло чем-то мокро-шершавым.

— Путаисся! — Раздался следом ворчливый старушечий голос. — Ни прибраться, ни печь почистить!

Я возмущенно выругалась, попытавшись быстренько проскочить мимо воинственно настроенной Глаширы, но здорово просчиталась. Легче было проскочить между смыкающихся волчьих челюстей. Шустрая бабка с криками и позором выгнала меня во двор, охаживая смердящей, измазанной в золе тряпкой.

Делать было нечего. Я подалась к озеру. Может быть потому, что там в отличие от бабкиного дома и моей души было спокойно.

Вот что значит переменчивая осенняя погода. Куда успел подеваться безоблачный теплый денек? Наверное, туда же, куда мое хорошее настроение. Небо затянули караваны серых туч. Ставший пронизывающим ветер поднимал холод с воды и гнал его шипящими бурунами по высокой выцветшей добела траве.

Недалеко, съежившись на холодной земле у самой кромки воды, дремал старый рыбак Богдой. Длинная тростниковая удочка с прилаженным колокольчиком не в пример хозяину удобно устроилась на рогатине, а прибитый волнами поплавок степенно покачивался в зарослях кувшинок у самого берега.

Зато середина озера безраздельно принадлежала припозднившимся с отлетом диким гусям, беспокойно сновавшим туда-сюда, словно проверяя напоследок, не забыли ли они чего важного.

Наконец, водную гладь испещрили светлые древки срезанных волн. Следуя за протяжно гомонящим вожаком, стая поднялась в небо. Единым живым существом, точеным наконечником стрелы, нацеленной куда-то за горизонт. Одна птица почему-то задержалась внизу.

— Эх, пропадет. — Оказалось, что дед Богдой проснулся, смотал удочку и теперь осторожно поднимал связку насаженных на прут карасей. — Из всего выводка ужа такая несуразная, что хоть плач. Так и не смогла на крыло встать-то. Совсем квелая, вон даже головы не поднимает.

Словно разобрав его слова, гусыня отчаянно вытянула шею, закричав-заплакав вслед ускользающему вдаль косяку. И они услышали. Вожак развернул стаю, описывая над озером прощальный круг, словно давая понять «мы тебя помним».

Но с заснеженных гор уже подкрадывались холода. А в стае кроме нее были и сдающие, но еще не сдающиеся старики, и несмышленый едва окрепший молодняк, и просто ослабленные болезнями и недугами. Все они могут выжить только если не останутся. И калека замолчала, понимая. Они были в своем праве. Они улетали.

А она оставалась. Одна. Лишь потому, что судьба создала ее не такой, как всех. Просто ради эксперимента, из научного интереса. И судьбе нет никакого дела, каково это быть уродом, изгоем, тем, кто всегда остается один…

Я обернулась. Старик уже ушел, и это все решало. Потому что я никогда бы не осмелилась на подобную глупость при свидетелях.

Отражения грозовых облаков плыли по холодной осенней воде, быстрее и легче лучших имперских судов. Перебирали мелкую рябь потревоженных ветром волн, словно струны, чередуя мрак тени с золотисто-синими прожилками чистого неба. Серая птица даже не успела испугаться, когда скользнувшая по ее спине тень внезапно сомкнулась вокруг тела крепкими тисками и потащила на глубину.

Я с головой ушла под воду, оттолкнулась, вынырнула на поверхность, и снова пошла на дно. Благо последнее было не глубоко, а то бы я точно захлебнулась, пытаясь удержать отчаянно вырывающуюся гусыню. Кто додумался назвать гусей неповоротливыми? Да легче удержать ушами шапку при штормовом ветре.

Но, несмотря на все трудности, собственная жизнь всегда являлась для меня хорошим стимулом, поэтому скоро я уже уверенно стояла на твердой почве, правда по пояс в ледяной воде.

Убаюканная магией, птица прекратила трепыхаться, притихнув в моих руках, меня же наоборот начало потряхивать от холода, но я лишь упрямо сжала зубы. Если уж совершаю идиотский поступок, то не привыкла отвлекаться на всякие глупости.

Это было трудно объяснить. Легче объяснить, зачем козе клепсидра. Но мне было очень важно, чтобы эта птица смогла улететь вместе со всеми. К бесам судьбу, к черту законы природы, к удугам этот вшивый здравый смысл!

Серебристое свечение бережно окутало каждое перышко, впитываясь все глубже. Оставалось надеяться, что хворь не серьезная. Я закрыла глаза, сконцентрировавшись на волнах силы, разливающихся по всему существу, упорядочивая и выявляя огрехи строения. Болезнь нашлась быстро, она чернела на общем серебряном поле двумя кривыми кляксами. Пострадали поднимающая крыло нижняя мышца в области груди под основной грудной мышцей и сухожилие, перекинутое через блок, позволяющее нижней грудной мышце поднимать крыло «снизу». Смертельно для птицы, трудновыполнимо для меня, но, в общем, — ничего страшного. Просто нужно очень постараться…

Несмотря на холод, пот градом стекал со лба. Как любил говаривать знакомый военный лекарь — легче добить, чем вылечить. Одному небу было известно, сколько прошло времени, но от страшных клякс остались лишь еле различимые тени, еще немного и о них не останется и следа…