Венчание с бесприданницей - Анастасия Туманова

Баба и в этот раз угадала его мысли.

– Извольте видеть, я от Амальи Казимировны тиранства никакого не видела, потому Афанасий – мой братец кровный, покойный… Убили они его, ироды-ы-ы…

– Какой ещё Афанасий? – брезгливо спросил Закатов, отстраняясь. – Тот самый? Бугаев? Ты хочешь сказать, что Амалия Казимировна – и твой брат?..

– Да тут и говорить нечего, всё Болотеево знает! – нахально сощурилась Василиса. – Наше дело – господам потрафлять, куда Афонюшка деться мог? Известное дело – покорился, как Богом положено… За то и смерть мученическую принял, соколик мой! Уж, верно, защитить Амалью Казимировну-то хотел от иродов, да куды ж против Силиных-то…

– Замолчи, – оборвал её Закатов. От отвращения потемнело в глазах. – И ступай спать. Мне ничего не нужно.

– Да как же, барин?.. – испугалась Василиса. Её взгляд заметался: баба судорожно соображала, что сделала не так.

– Поди прочь. Я хочу спать.

– Сапожки не помочь ли снять?..

– Вон!!!

Василису как ветром сдуло: она даже забыла закрыть за собой дверь, и в спальне явственно потянуло сквозняком.

Закатов тяжело опустился на постель. Коротко, отрывисто рассмеялся. Стащил сапоги и отправил их под кровать. Лёг, не раздеваясь, отвернулся к стене и заснул.

Утром он проснулся рано, с ноющей болью в затылке. На дворе едва начало светать. Дождь кончился. Калина под окном вся была унизана тяжёлыми дождевыми каплями, по небу ползли рваные облака. Откуда-то слабо донёсся петушиный крик. Никита встал, потянулся, подошёл к столу. Увидев на нём своё письмо Вере, некоторое время удивлённо смотрел на него. Затем усмехнулся. Зажёг свечу и поднёс к нему угол письма. Плотная исписанная бумага горела плохо, но Закатов был терпелив и поворачивал письмо над дрожащим огоньком до тех пор, пока оно не свернулось серыми спиралями. Брошенное на медный подносик, оно рассыпалось пеплом. Никита медленно отошёл от стола, нашарил под кроватью сапоги и, открыв дверь, позвал горничную.

– La una campagna dell castello-o-o,

Che bellissima in mondo-o-o…

– Аннет! Боже мой, Аннет! Это несносно в конце концов! В такую рань…

– Ах, прости, милая… Но ведь уже девять!

– Всего-навсего?! – Александрин со стоном сунула голову под подушку. – Ты с ума сошла! Я полночи не сомкнула глаз…

– В самом деле? – удивилась Аннет, встряхивая перед зеркалом перепутавшиеся за ночь кудри. – А мне показалось, что я даже слышу твой храп…

– Врёшь, неправда! Я никогда не храпела!

– Ну, значит, это Сидор храпел в людской, и до меня доносилось через три стены, – не стала спорить Аннет. Быстро одевшись, она схватила гребень и немилосердно принялась раздирать им волосы, одновременно умудряясь перебирать ноты, в беспорядке лежащие на столе. Заспанный вспухший глаз Александрин недовольно следил за нею из-под подушки.

– Отчего ж ты не спала, ма шер? – беспечно спросила Аннет. – Да где же, господи, эта «La notte siciliana», не могла же я оставить её у Алфериных…

– Ты бессердечна, если не догадываешься сама! – послышалась мрачная отповедь.

– Да в чём же дело? И как тут догадаться? – Аннет даже бросила гребень и ноты. – Александрин, ну зачем же рыдать с самого утра?! У тебя глаза будут полдня красные, и нос… Право, будто есть причина! Ну, что опять стряслось? Вчера так весело было у Алфериных, столько пели… Ты превосходно прочла стихи, тебе так аплодировали, я не понимаю…

– Невыносимы твои Алферины, но не в них дело… – Александрин села на постели, обняла руками подушку и исполненным тоски взглядом уставилась в окно, за которым весело скакали по кустам воробьи. Аннет некоторое время озадаченно смотрела на кузину; затем, пожав плечами, вернулась к своему туалету.

– Ну, если тебе угодно интересничать, то ради бога. А мне уже, прости, некогда. Скоро подадут завтрак, а сразу после у меня – класс… И перестань страдать на пустом месте! Взгляни, какой денёк солнечный! Даже птицы распрыгались, как будто весна! Как жаль, если после обеда тучи набегут… Скоро уж солнышка не будет, снег ляжет, станет голо, скучно… Вот тогда и пострадать можно будет, бо повод появится!

– Аннет!!! – Александрин от ужаса подпрыгнула на кровати. – Что это ещё за «бо»?!

– А, так наша Гапка всегда говорит… Да знаю я, – с улыбкой отмахнулась Аннет. – Знаю, что это неверно, но ведь так смешно! Скоро охота начнётся, будут травить зайцев – а Серёжи нет! Какая без него охота, некому и борзых… Александрин! Да что ж ты вновь в три ручья?!

Судорожные рыдания с постели заглушили её слова. Аннет всплеснула руками, с досадой вздохнула. Подумав, медленно сказала:

– Так вот в чём причина… Ты тоскуешь по Серёже, ма шер? Господи, когда же я наконец влюблюсь и пойму, как это – рыдать с утра до ночи без всякого повода? Он ведь вчера передал тебе поклон в письме, так чего ж тебе ещё надобно?

– Разумеется! (хлюп) Передал! (хлюп). Глупый поклон! (хлюп-хлюп-хлюп). И в следующей строке – такой же поклон кучеру Еремею и кухарке Федуловне! Как это трогательно! Какое внимание к моей ничтожной персоне! Странно, право, что не передал в последнюю очередь, после казачка Антошки! Ах, боже мой, как я несчастна, как одинока…

– Александрин, милая, но что же я могу поделать?.. Серёжа – такой насмешник! Он и мне написал, что не стоит быть жестокой с Самойленко, он небезнадёжен и его можно научить петь вторкой «У меня в садочке». Ой, как же мы смеялись над вчерашним письмом!

– Конечно! Тебе смешно! Только моих страданий никто не видит, я слишком ничтожна, чтобы обращать на меня внимание! – захлёбывалась Александрин. – И ведь даже этой твари, этой деревенской дуре Варьке он написал отдельно, а я… а мне… поклон после кухарки-и-и… Уы-ы-ы-ы…

– Александрин, ты не смеешь так говорить! – с неожиданной жёсткостью сказала Аннет. Её свежее задорное личико стало суровым. – Ты моя кузина, и я, поверь, тебе искренне сочувствую, но и оскорблять Варю не позволю. Она вовсе не дура! И тем более не тварь. Она замечательная, красивая и талантливая. Её вина лишь в том, что Серж влюбился в неё, а не в тебя… Но тут уж, суди сама, ничего не сделаешь.

Но Александрин ничего не слышала:

– …и как это пошло, как неприлично – получать письма от холостого мужчины! И княгиня Вера Николаевна этому не препятствует! И ты служишь почтальоном, бегая на деревню с этими вульгарными письмами в эту ужасную избу!

– Кабы тебе эти письма писались, так не были бы вульгарными! – не выдержала Аннет. – Достаточно, ма шер, у меня теперь тоже болит голова! Надеюсь, ты удовлетворена тем, что будешь мучиться не одна? А я не могу, как ты, целый день проваляться на тахте страдаючи! У меня класс! И инструмент! И маменька просила помочь со счетами! Да ещё в самом деле нужно доехать верхом до Гнатова и передать письмо Варе, не Антошку же с ним посылать! А ты можешь упиваться своими горестями хоть до Страшного суда, вольному воля! Как только не жаль тратить на это время…