Остров - Олдос Хаксли

Уилл посмотрел на часы.

— Да, нельзя терять ни секунды. Пора идти, — сказал он Мэри Сароджини, — Ты поведешь меня?

— Да, — ответила девочка, и они пошли, взявшись за руки.

— Погодите, — взмолился Муруган, — погодите!

Мэри Сароджини и Уилл не останавливались, и ему пришлось пробиваться вслед за ними сквозь толпу.

— Что я скажу маме? — канючил Муруган, не отставая от них.

Испуг юноши был до крайности смешон. Уилл почувствовал, что от гнева не осталось и следа; он весело рассмеялся.

— Мэри Сароджини! Что ты ему посоветуешь? — на ходу спросил Уилл у девочки.

— Я бы рассказала маме все, как случилось, — ответила Мэри Сароджини. — Конечно, своей маме, — пояснила она, задумавшись на секунду. — Но ведь моя мама — не госпожа рани.

Девочка посмотрела на Муругана,

— Ты входишь в КВУ?

Конечно же, он не входил. Рани саму идею Клуба Взаимного Усыновления считала кощунственной. Мать дается ребенку Богом. Крестоносица Духа желала оставаться наедине со своей Богом предназначенной жертвой.

— Не входишь в КВУ? Какая жалость! А то бы мог пойти и пожить несколько дней у другой мамы.

Муруган, все еще страшась разговора со своей единственной мамочкой, поскольку поручение не было выполнено, продолжал твердить все то же, но под несколько новым углом.

— Но что мне скажет мама? Что она мне скажет?..

— Это узнать нетрудно, — ответил Уилл. — Иди домой и выслушай ее.

— Пойдемте со мной, — умолял Муруган. — Пожалуйста. — Он схватил Уилла за руку.

— Не трогай меня, кому я сказал! — возмутился Уилл.

Муруган поспешно убрал руку.

— Вот так-то лучше, — улыбнулся Уилл. В знак прощания он поднял свой посох. «Bonnenuit, Altesse». Ведите меня, Макфэйл, — добродушно повелел он девочке.

— Вы и вправду рассердились? — спросила Мэри Сароджини. — Или только притворялись?

— Я был зол не на шутку, — уверил ее Уилл. Вспомнив вдруг «Танец ракшасы», он крепко стукнул металлическим наконечником посоха в мостовую и пробормотал несколько соответствующих слов, — Надо было сразу затоптать гнев?

— Да, так было бы лучше.

— Почему?

— Муруган возненавидит вас, едва только страх оставит его.

Уилл пожал плечами. Какая ему разница! Но прошлое отодвигалось, и надвигалось будущее: они миновали увешанную лампами арку на площади и по крутой, извилистой темной улочке направились к больнице. Ведите меня, Макфэйл, — но куда? Впереди — еще одно проявление Вселенского Ужаса, а позади — все сладкие надежды на год свободы, на большой куш от Джо Альдехайда, заработать который оказалось так легко — да и не бесчестно, потому что Пала в любом случае обречена, И если рани нажалуется на него Джо, а Джо рассердится, позади также останется хорошо оплачиваемое рабство в качестве профессионального наблюдателя казней. Может быть, следует вернуться, отыскать Муругана и, принеся извинения, исполнить все повеления той ужасной женщины? Еще сто ярдов подъема, и сквозь деревья засветились огни больницы.

— Погоди немного, — попросил Уилл.

— Вы устали? — заботливо поинтересовалась Мэри Сароджини.

— Да, чуть-чуть.

Уилл, опершись на посох, обернулся и поглядел вниз, на рыночную площадь. В огнях арочных ламп общественное здание отсвечивало розовым, как огромный кусок малинового шербета. На башне храма ярус за ярусом громоздились индуистские скульптурные изображения: слоны, демоны, красавицы со сверхъестественно пышными грудями и задами, выделывающие танцевальные па Шивы и застывшие в экстазе прошлые и будущие Будды. А в пространстве меж шербетом и мифологией кишела толпа, в которой затерялся юноша с угрюмым лицом, в белой шелковой пижаме. Вернуться ли? Это было бы благоразумно. Но его внутренний голос — не тихий, как у рани, к которому надо было прислушиваться, но громоподобный — взывал: «Мерзость! Мерзость!» Был ли то призыв совести? Нет. Нравственности? Боже упаси! Но стараться об исполнении долга, чтобы угодить в отталкивающую, омерзительную грязь, — этого он, как человек со вкусом, не мог себе позволить.

— Пойдем дальше? — спросила Мэри Сароджини.

Они вошли в приемную больницы. Дежурная медсестра передала им распоряжения от Сьюзилы. Мэри Сароджини следовало немедленно отправиться к миссис Рао и заночевать у нее вместе с Томом Кришной. Мистера Фарнеби просили сразу же подняться в палату номер тридцать четыре.

— Сюда, — сказала дежурная и открыла дверь в коридор.

Уилл, приученный к вежливости, поблагодарил ее с улыбкой, однако почувствовал в животе тянущую, неприятную пустоту. Не спеша он заковылял навстречу неясному будущему.

— Последняя дверь налево, — сказала дежурная ему вслед. Вернувшись на свой пост в приемную, она закрыла за собой дверь, и он остался один.

Один, повторил он мысленно, совсем один, и ожидаемое будущее как две капли воды похоже на преследующее его прошлое: Вселенский Ужас бесконечен и вездесущ. Коридор с зелеными стенами был точь-в-точь как коридор, по которому его вели год назад к умирающей Молли. Кошмар возвращался. Сознавая свою обреченность, Уилл двигался навстречу ужасающему завершению. Снова ему предстоит пережить зрелище смерти.

Тридцать вторая, тридцать третья, тридцать четвертая... Постучавшись, он стоял, прислушиваясь к биению собственного сердца. Дверь открылась, и он лицом к лицу столкнулся с маленькой Радхой.

— Сьюзила ждет вас, — прошептала девушка.

Уилл проследовал за ней в комнату. За ширмой он угадал силуэт Сьюзилы, сидевшей боком к лампе у высокой кровати, темное лицо на подушке и иссохшие руки — кости, настолько обтянутые кожей, что они напоминали птичьи лапы. Вот он, Вселенский Ужас. Уилл с содроганием отвернулся. Радха подвела его к стулу возле открытого окна. Уилл сел и закрыл глаза: но, отгородившись от настоящего, он не мог не видеть мысленным взором прошлого. Он перенесся в другую комнату, где умирала тетя Мэри. Или, вернее, та, кто некогда была его любимой тетей Мэри, но со временем так переменилась, что стала совсем другим человеком. И эта новая, незнакомая женщина не ведала милосердия и не обладала мужеством, кои составляли сущность его любимой тети Мэри; напротив — она ненавидела всех без разбору просто за то, что у них не было рака, они не страдали от мучительной боли, и не были обречены на смерть прежде старости. Помимо злобной зависти к здоровью и счастью других, в ней появилась едкая ворчливость: больная неустанно жалела себя и предавалась самому унизительному отчаянию.

— Почему я? Почему это приключилось со мной? Уилл вновь слышал ее сварливый голос и видел перед собой распухшее от слез, искаженное болезнью лицо. А ведь ее одну он искренне любил, перед ней одной преклонялся. Но любовь — он вынужден был признать — уступила место презрению, едва ли не ненависти.

Чтобы уйти от картин прошлого, Уилл приоткрыл глаза. Радха — скрестив ноги и выпрямив спину, сидела на полу, медитируя. Сьюзила, на своем стуле у кровати, тоже хранила сосредоточенное молчание. Уилл взглянул в лицо, покоящееся на подушке. Оно было безмятежным, но безмятежность эта не была холодной неподвижностью смерти. Вдруг за окном во тьме, в гуще листьев, закричал павлин. Наступившая затем тишина показалась еще таинственней, еще значительней.

— Лакшми, — Сьюзила положила ладонь на иссохшую руку больной. — Лакшми! — позвала она еще раз, громче. Спокойное лицо оставалось безучастным. — Не спи!

Не спать? Но для тети Мэри сон — искусственный сон, наступавший после инъекций снотворного — был единственным прибежищем, где она спасалась от слезливой жалости к себе и нараставшего страха.

— Лакшми!

На неподвижном лице появились признаки жизни.

— Я не спала, — прошептала умирающая, — это просто слабость. Я как будто плыву куда-то.

— Но ты должна быть здесь, — настаивала Сьюзи-ла, — и должна осознавать, что ты здесь. Постоянно.

Она подложила под плечи больной еще одну подушку и взяла со столика пузырек с нюхательной солью.

Лакшми чихнула, открыла глаза и взглянула в лицо Сьюзиле.

— Я забыла, насколько ты красива, — сказала больная, — у Дугалда был хороший вкус. — На ее изможденном лице промелькнула озорная улыбка. — Как ты думаешь, Сьюзила? — спросила она задумчиво. — Мы увидимся с ним снова?

Сьюзила молча погладила руку свекрови. И улыбнулась.

— Как бы задал этот вопрос старый раджа? Увидим ли так называемые «мы» так называемого «его» в так называемом «там»?

— Но ты как считаешь?

— Я думаю, что нас ждет тот же свет, из которого мы возникли.

Слова, подумал Уилл, слова, слова, слова. Лакшми с усилием подняла руку и указала на лампу, стоявшую на столике.

— Слепит глаза, — пожаловалась она.

Сьюзила развязала алую шелковую косынку на шее и накинула ее на пергаментный абажур лампы. Свет, из белого и безжалостного, сделался мягким, розовым, как на измятом ложе Бэбз, когда джин Портера рекламировался в красных тонах.