Страницы прошлого - Бруштейн Александра Яковлевна

Для роли Натальи Петровны Савина имела в то время хорошие данные. Хотя ей было не 29 лет, как тургеневской героине, а за 50, но она была еще очень красива, а главное - необыкновенно умна. Ведь Наталья Петровна одарена умом острым, ясным, беспощадным. Когда Савина произносила иные высказывания Натальи Петровны, меткие, насмешливые характеристики, ее собственные умнейшие глаза пронизывали собеседников,- Ракитина, Шпигельского,- и заставляли их поеживаться.

Однако ум Натальи Петровны был в значительной степени тем, что Пушкин назвал «умом, кипящим в действии пустом», ибо Наталья Петровна была ленива и нелюбопытна. Достаточно было увидеть Савину, ее движения, походку, жесты, чтобы понять это еще до того, как она говорила, что хочет прочитать «Графа Монте-Кристо» лишь для того, чтобы не отстать от какой-то знакомой дамы. Так же лениво-грациозно брала Савина один-два аккорда на клавесинах, с такой же неторопливо-изящной скукой чертила она в саду зонтиком на песке. Так же холодно, без всякого интереса, спрашивала она у доктора о кучере, заболевшем горячкой: «А что с ним?» - и тут же забывала о своем вопросе, даже не дослушав ответа доктора.

Наталья Петровна скучает потому, что она никого не любит. Она не любит мужа, пренебрежительно говорит о его постоянной занятости, о тех веялках, к которым он относится с таким увлечением. Савина смотрела на мужа со снисходительной и равнодушной улыбкой. Но не любила она и Ракитина (Далматова), Это был такой вегетарианский роман, такая надоевшая платоника! «Это чувство так ясно, так мирно, и я им согрета, но… Вы никогда не заставили меня плакать…» Савина говорила эти слова с отчетливым зернышком раздражения, словно хотела уколоть Ракитина за незавершенность, неполноценность их любви. Еще злее, с хлещущей насмешкой, говорила Савина слова Натальи Петровны о том, что Ракитин благоговейно восхищается природой, как маркиз, изысканно волочащийся за хорошенькой поселянкой, а поселянке-то нужно ведь не это, а нечто, гораздо более простое и грубое. Савина говорила это с улыбкой, но с недобрым прищуром умных глаз.

У Тургенева Наталья Петровна явно равнодушна и к своему сыну Коле. Вбежав в гостиную, мальчик бросается к бабушке, к Ракитину, а к матери подходит лишь потом, и то по ее зову. У Натальи Петровны нет для сына каких-нибудь «своих слов» (вроде того бессмертного «кутика», как называла сына Анна Каренина). У Савиной не было для мальчика ни своего взгляда, ни своего жеста: ее красивая рука казенно погладила голову сына - и все!

Кого же любила Наталья Петровна - Савина? Так же, как Наталья Петровна в пьесе Тургенева, она любила только одного человека: самое себя. Все остальные люди существовали только постольку, поскольку они были нужны или ненужны ей, приятны или неприятны, развлекали, веселили или раздражали ее.

А любовь Натальи Петровны к Беляеву? О, как беспощадно раскрывала Савина эгоизм, себялюбие Натальи Петровны именно в ее увлечении Беляевым! С момента его появления на сцене Наталья Петровна - Савина, до этого равнодушная ко всем и ко всему, преображалась: она светилась ласковостью, вниманием, а, главное, интересом к нему! Ей все хотелось узнать о нем: жива ли еще его матушка, что делает его батюшка, любит ли он свою сестру? Потом она с жаром говорила о воспитании своего Коли, к которому за минуту до того была так чуждо равнодушна, потом хвалила Беляева за то, как он поет, обещала заняться его воспитанием, научить его говорить по-французски. Попутно она разжалобливающе рассказывала о своем собственном «тяжелом» детстве. И в заключение высказывала надежду, что она и Беляев подружатся и сблизятся… В этом разговоре Савина была неузнаваема - оживлена, весела, победительно-красива, глаза ее изливали на Беляева такое тепло и нежность, внимание и интерес, каких у нее не было ни для мужа, ни для сына, ни для беззаветно преданного ей Ракитина. Она тянулась к Беляеву всем существом, и от того, что Ходотову в этой роли в самом деле можно было дать двадцать лет, а Савина все-таки выглядела не моложе сорока, это тоже не возбуждало сочувствия.

Савина шла дальше в развенчании Натальи Петровны,- эгоистичной, себялюбивой женщины. Влюбившись в Беляева, Наталья Петровна становилась безжалостной, жестокой, бесчеловечной в отношении ко всем, кто ей мешал. Анна Каренина, полюбив Вронского, впервые заметила, какие некрасивые уши у Каренина, но ведь она не стала издеваться над этим! А Наталья Петровна сразу возненавидела Ракитина: он мешал ей своим присутствием, он раздражал ее своей проницательностью, он осточертел ей своей преданностью, безропотностью, с какой сносил ее жестокое обращение. Наталья Петровна издевалась над Ракитиным, хлестала его иронией, оскорбляла недостойными подозрениями,- Савина делала это со злым блеском в глазах, словно наслаждаясь причиняемой Ракитину мукой.

Но верхом эгоизма, лживого ханжества, пренебрежения к чужому страданию было у Савиной ее объяснение с Верочкой и все, что следует за этим объяснением: монолог, сцена с Беляевым и Ракитиным.

Верочка по пьесе боится Натальи Петровны, не тянется к ней, душа Верочки закрыта перед Натальей Петровной. Ведь Верочка - нечто среднее между крепостными и господами, существо зависимое, облагодетельствованная воспитанница. Верочка со всеми разговаривает по-человечески, а в разговоре с Натальей Петровной - деревенеет и говорит по-холопски, со «слово-ериком», как крепостной лакей: «Да-с…» «Нет-с…» «Мы гуляли-с…» «В саду-с». Восторженное обожание этого подростка, пылкого и доверчивого, Наталья Петровна могла давно купить одним-двумя ласковыми, но искренне ласковыми словами. Этих слов у Натальи Петровны для Верочки, видимо, никогда не находилось. И вот, когда ей показалось, что Беляеву правится Верочка,- Наталья Петровна пустила в ход все свои чары, она прикинулась любящей старшей сестрой, чтобы выведать, вырвать у бедной девочки «заветный клад и слез, и счастья» - ее первую девическую любовь.

Верочку играла Селиванова - молодая актриса очень большого очарования. Стоя на коленях около сидящей и кресле Савиной, зарывшись лицом в складках ее платья, Верочка еле слышно выдала тайну своей любви к Беляеву. «А он?» - спрашивала Савина. И так как Верочка медлила с ответом, она повторяла: «…а он? Вера, он?»

Савина говорила это, почти не разжимая губ, словно сквозь стиснутые зубы, упрямо-настойчиво. Выражение ее лица, обращенного прямо на зрителя, было в резком противоречии со всеми сладкими словами о сестринских чувствах, Лицо это было хищно-настороженное: узнать, убедиться, во что бы то ни стало вырвать у Верочки признание, каковы ее отношения с Беляевым! И, наконец, узнав лишь половину правды,- лишь о любви Верочки к Беляеву,- Наталья Петровна сразу теряет к Верочке всякий интерес. Теперь ей нужно вынудить у самого Беляева признание: любит он девушку или нет. Занятая этой мыслью, Наталья Петровна почти грубо отсылает Верочку прочь, не желая замечать ни ее боль, ни ее слезы.

Такою же остается она в последующих сценах. Она подло предает Верочку, открывая Беляеву тайну девичьего сердца. Она хитрит и с Беляевым, лжет ему, чтобы выпытать, любит ли он Верочку. Узнав наконец, что он любит не Верочку, а ее, Наталью Петровну,- она торжествует. Но тут же лицемерно и ханжески соглашается с ним, что ему следует уехать, после чего приказывает ему остаться,- «И пусть нас рассудит бог!…» Нет никакого сомнения в том, что, не окажись Беляев честным человеком, не убеги он от нее, все дальнейшее развернулось бы, как по нотам, в стандартный адюльтер, под одной крышей с мужем, на глазах у ребенка.

Савина обнажала эгоизм Натальи Петровны, ее лицемерие, ее безжалостность ко всему, что ей мешает, с такой выпуклостью, с такой силой, что ее ни на минуту не было жаль. Ее нельзя было любить, хотя бы уже за одну только загубленную ею жизнь Верочки. Савина была первой виденной мною исполнительницей роли Натальи Петровны. Но после нее я не могла поверить ни в одну Наталью Петровну, хотя среди них были и такие любимые мной артистки, как О.Л.Книппер-Чехова и С.В.Гиацинтова. Я не верила им,- я верила Савиной. Если внимательно прочитать сцену за сценой, реплику за репликой всю огромную пьесу Тургенева (свыше шести печатных листов), то не может быть никакого сомнения в том, что права была именно Савина, и украшать Наталью Петровну - холодную, бездушную себялюбку - элегическими нюансами, паузами, страдающими интонациями не надо.