Ненаписанное письмо - Игорь Толич

Когда перед моим уходом в коридоре ты взяла меня за руку, когда посмотрела в глаза, пол ушел из-под моих ног. Фразы казались тонкими и невидимыми как единственный волос в потоке прозрачного воздуха. Я больше не знал твоего имени, моя любовь стала обезличенной, как и положено любви к богу. Я больше не винил тебя за прожитое, обида ушла. Но я не мог смириться с вынужденным признанием, что той нашей любви уже давно не существует. Она осела прощальным пеплом на страницах этого дневника — и это все, что от нее осталось.

Кусочки льда по спине… Уголки губ, прячущие лукавую похоть… Шепот, стон, крик удовольствия… Ветер под подолом платья, рисующий воздушные изгибы между ног… Запах крови на кончиках пальцев… Ее вкус на языке, сладкий, вяжущий… Реберные линии, проступающие на поверхности кожи… Прикосновение холодных рук с мороза…

Все это было в моей реальности, еще слишком живой, чтобы легко отпустить. Но я должен был отпустить. Я должен был признаться себе и заставить себя не оглядываться.

— Джей!..

Я оглянулся.

Ты вышла на лестничную клетку и стояла, опершись спиной на открытую дверь. Из прихожей лился свет, озаряя часть твоего силуэта. Я находился на полпролета ниже и смотрел на тебя.

Затем я стал подниматься. Зашел в квартиру. Ты щелкнула замком. Я размотал шарф, снял ботинки и пальто. Потом раздел Чака. Подошел к тебе. Положил ладонь на щеку. Ты закрыла глаза.

Я поцеловал твои губы, поцеловал шею. Слушал, как глубоко ты дышишь мне в висок.

— А… можно?.. — спросил я.

— Да… вроде бы можно.

Мы пошли в комнату. Чакки оставили за дверью, чтобы не мешал.

Я снял пиджак. Ты расстегивала на мне рубашку. Я ослабил брючный ремень. Ты помогла мне окончательно раздеться. После этого я раздел тебя. Мы легли на кровать.

Я не знал, что мне делать. Как повести себя, чего можно касаться, а чего не стоит. Не знал, как не ранить, не сделать больно, не выглядеть глупо. Мои руки не находили точки опоры, они не понимали, к чему примкнуть, какая власть им дана, какую силу им разрешено использовать. Я терялся, но останавливаться не хотел. Это оказалось еще сложнее, чем лечь в постель с незнакомой женщиной. Иногда незнание — это ключ к вседозволенности, но иногда оно сковывает пострашнее нервной тряски. Тем не менее я был чересчур спокоен.

Я целовал твои плечи долгими теплыми поцелуями. Я заново проникался твоим запахом, пытался не искать известное, пытался просто почувствовать. Наверное, это была самая длительная из всех наших прелюдий. Я притянул тебя за бедра и впервые вошел без барьеров — плоть к плоти, мгновенно ощутив влажное скольжение каждой из тех клеток моего тела, что сейчас были в тебе.

Прижав тебя еще сильнее, лбом я уткнулся в затылок и старался сосредоточиться на счете: один, два, три, пять, шесть, девять, тринадцать… Я не входил глубоко, не делал резких движений, но неминуемо чувствовал, что меня вот-вот накроет, и больше я не могу сдерживаться.

Когда я кончил, мы остались в объятиях друг друга с закрытыми глазами, а вскоре я совсем обмяк и незаметно уснул.

Мне снился один из самых редких и горячо любимых снов — темнота. Сплошная безраздельная темнота из миллиардов крошечных точек тьмы. После ее созерцания я всегда чувствовал себя намного лучше.

Я не уследил, сколько проспал и в котором часу открыл глаза. Было уже светло, и из кухни доносился аромат жареных яиц и ветчины.

Неодетый я пошел навстречу запаху.

Чак смиренно выжидал у плиты, когда ему что-нибудь обломиться, а ты, Марта, не забывая его приглаживать рукой, колдовала над завтраком. Обернувшись, ты смерила меня довольно наглым взором.

— Ты так и собираешь бродить голым?

— В тропиках зачастую это лучшая форма одежды.

Ты сняла сковороду с огня, понесла на стол. Чак, будто привязанный к ней за невидимую ниточку, одновременно проследовал носом по тому же маршруту. Ты снова посмотрела на меня.

— Здесь тебе не тропики. Джей, оденься, пожалуйста.

— Почему?

— Я не знаю… Мне… неловко… Я сейчас принесу тебе что-нибудь.

Не дожидаясь моего прямого согласия, ты ушла, но уже через пару минут вручила мне футболку и штаны. Мои футболку и штаны. Те, что я некогда носил в этом доме. Я держал их в руках, пребывая в самом настоящем шоке. Но я не хотел, чтобы ты это заметила. Не хотел, чтобы ты даже краем мысли подумала, что я тушуюсь и нервничаю. Но проверь ты сейчас мой пульс, думаю, он бы зашкаливал.

— Я думал, ты все выкинула.

— Не все, — ты отвернулась, чтобы достать вилки, но глаз так и не подняла. — Что-то я оставила. Я сама их иногда ношу.

— Мои вещи?

— Да.

И добавила чуть погодя:

— Видимо, я стала сентиментальна.

Я оделся, как ты просила. Ел молча.

Ты наливала мне чай, резала хлеб и тоже молчала. Никто из нас не знал, о чем говорить. И я даже представить себе не мог, о чем ты думаешь. Кто-то должен был сорваться первым, нарушить эту чинную атмосферу беспристрастности. Но все происходило мирно, даже хладнокровно, что начинало казаться, будто тебе впрямь все равно, что будет дальше и будет ли что-то вообще.

Может, ты ждала, что я позавтракаю, поблагодарю за еду и секс формальным чмоканием в щеку и уберусь подальше вместе со своей собакой, бронзовым загаром и пятимесячным отсутствием?

— Марта, — сказал я, — мы могли бы прогуляться сегодня, если хочешь.

— Джей, — ты опустила вилку на стол, — это, конечно, очень милое предложение с твоей стороны, но…

Я не дал тебе закончить фразу:

— Но если ты не хочешь гулять, мы можем остаться дома и смотреть целый день телевизор. У меня давно не было телевизора, с удовольствием посмотрю.

Ты улыбнулась натужно.

— Джей…

— У тебя другие планы? — снова перебил я.

Ты подумала с минуту.

— Нет. У меня нет других планов. Я бы прогулялась. Да.

— Хорошо. Давай собираться?

Ты огляделась растеряно. Обе твоих ладони крепко сжимали край столешницы.

— Куда мы пойдем? — спросила ты.

— Может, наведаемся к Филу? У него есть горячий шоколад и какао. Тебе можно шоколад или какао?

Теперь ты улыбнулась нормальной, человеческой улыбкой, которая всем нам была нужна как воздух.

Втроем — ты, я и необыкновенно счастливый Чак — мы размеренно шли по городу, минуя улицу за улицей.

Я еще не свыкся окончательно с мыслью, что теперь нас в самом деле четверо.