Избранное в 2 томах. Том 2. Театр неизвестного актера. Они не прошли - Юрий Смолич

Я лежал неподвижно, не открывая глаз. Мне не хотелось оглядеться вокруг, я и без этого знал, что увижу. Вечерние сумерки надвигались на дикую степь, сиреневое с серым отливом небо нависло надо мною, кругом были только глина да песок, дальше катила свои ржавые воды река. Кладбищенская тишина царила далеко кругом, ветер за барханами умолкал. Я не чувствовал прохлады от реки, воздух был недвижен от сухого зноя, во рту было горько, и на зубах скрипел песок. Мне очень хотелось пить.

Некоторое время я боролся с жаждой. Мне лень было подняться и пойти к реке. Но мысль о воде возвращалась снова и снова, ни о чем другом я не мог уже думать. Тогда я заставил себя подняться и пошел к реке. Песок скрипел под ногами, как снег в мороз.

Старичок стоял у причала и глядел из-под руки на катер. Катер был уже недалеко.

— У берега пить нельзя, — строго сказал старичок, — у берега пьют овцы и вода тут совсем заражена. Есть тут такая овечья болезнь, которая через воду пристает и к людям. Прикинется у человека горячка, завянет потом человек, зачахнет и пропадет. Очень нехорошая болезнь, забыл, как называется, — больно мудреное название. — Он не мог выговорить трудное слово «бруцеллез». — А посредине реки вода чистая, не заразная. Садитесь в посудину, плывите на фарватер и пейте на мою полную ответственность. Только поторапливайтесь, а то катер отшвартуется и замутит водичку.

Речные термины старичок выговаривал правильно и с особенным смаком.

— Вы перевозчик? — спросил я.

— По профессии я бакенщик, вот уже третий десяток, сразу же после инвалидности, — важно сказал старичок. — Только это было на Днепре. А здесь я начальник порта и навигации. — Он сердито плюнул и растер босой ногой плевок. — Получил повышение! — вдруг рассердился он.

Я взял у старичка обломок доски, который должен был служить веслом, и прыгнул в утлую лодчонку — дощатый ящик, похожий на неотесанный гроб. В эту минуту в мертвой тишине прибрежья раздался совершенно неожиданный здесь, среди тысячекилометровых просторов пустыни, телефонный звонок. Не зуммер полевого телефона, а звонок обыкновенного кабинетного аппарата. Старичок торопливо присел на корточки и из-под ног, откуда-то прямо из песка, выхватил телефонную трубку.

— Вас слушает у аппарата начальник порта и навигации энского строительства товарищ Матвей Тимофеевич Сокирдон!

Моя лодка была уже на середине реки, я лег ничком и перегнулся через борт. Ловя струю прямо губами, я припал к воде. К моему удивлению, вода ничем не пахла и была вкусная, только чуть солоноватая. Я напился вволю и лег навзничь. Надо мною стояло темное небо, звезды уже усеяли зенит. Начальник порта и навигации Матвей Тимофеевич Сокирдон надсадно кричал в телефон, рапортуя начальнику энского строительства, что катер вот-вот отшвартуется, простоит ночь так, как есть, а разгрузят его, как только займется заря. И все это — и река, и степь, и небо, и телефонный разговор старичка — представлялось чем-то совсем чужим мне, чем-то несуществующим, ненастоящим и неправдоподобным.

Старичок закончил телефонный разговор, что-то неодобрительно проворчал, затем сердито крикнул мне:

— Товарищ инженер! Не прохлаждайтесь на реке, это вам не Днепр, вечером как раз схватите ревматизм!

Я послушно сел и поплыл назад. Скорпионы, бруцеллез, ревматизм — я уже начинал к этому привыкать.

Когда я отдал весло и пошел к своему рюкзаку, старичок крикнул мне еще вдогонку:

— Смотрите, потеплей укройтесь на ночь, а то еще окочуритесь, коли ночью да вдруг ударит мороз.

Но ничего теплого у меня не было, стояла духота, и я лег на песок в чем был.

Я лежал и курил, и у меня было одно детское, наивное и печальное желание: чтобы все это был сон — и этот милый старичок, и порт с навигацией в пустыне, и это строительство в Голодной степи, и три недели в эшелоне, и эвакуация, и война… Чтобы проснулся я поскорее в своей постели в Харькове, а на ночном столике у изголовья стоит моя лампа под надтреснутым зеленым абажуром, лежит развернутая, недочитанная с вечера книга, и за растворенным окном ветер шевелит крону моего каштана.

Проснулся я от страшного холода.

Холод пронизывал меня насквозь, и все мои члены застыли. Насилу разогнул я онемелую руку и коснулся закоченевшей щеки. Рука сразу стала влажной: мою бородку густо припорошил иней. В дикой пустыне была зима.

Я через силу поднялся и пошел. Там, у бархана, лежат кучи щепок, — так сказал старичок.

Ощупью я набрал в потемках охапку и принес.

Пальцы у меня заледенели. Мне трудно было ухватить спичку, и я ломал спички в окоченелых пальцах. Наконец одна загорелась, и я сунул ее под щепки. Однако спичка догорела до конца и погасла, а щепки не загорелись. Я зажег другую и держал ее под щепками до тех пор, пока не обжег себе пальцы. Я зажег третью, четвертую, я жег спичку за спичкой. От движения, от слабого огонька спички рука у меня уже согрелась, ветра тоже не было, но проклятые щепки никак не загорались.

И когда я весь уже был в поту от досады, рядом послышался мягкий голос старичка:

— Не умеете, а?

— Не умею, — признался я.

— Ай-ай-ай! Разве никогда не приходилось?

— Не приходилось.

— Да не тратьте же попусту спичек! Ведь мы их здесь, наверно, не скоро дождемся!

Старичок взял у меня спичечную коробку и потряс ее. В коробке загремели несколько последних спичек.

— Вот беда!

Он разбросал кучу, которую я сложил, и стал рыться в ней. При бледном свете звезд я видел, как быстро и ловко он раскладывает отдельно сучья, палочки, дощечки и щепки. Затем он вынул из кармана нож и стал состругивать с обломка доски мелкую стружку.

— И печку не приходилось растапливать?

— Не приходилось.

— Печку легко растопить, потому там тяга, а с костром сноровка нужна. Посмотрите, посмотрите поближе, ведь вон какая темень!..

И, наглядно производя все манипуляции, товарищ Матвей Тимофеевич Сокирдон стал говорить торжественным, менторским тоном:

— Первое дело, дрова бывают сухие и сырые. Сырые никогда сразу не загорятся. Да и кругляки тоже, хоть и сухие, потому на кругляке огню не за что зацепиться. Но только и сухие дрова от спички нипочем не загорятся. Сперва вот такая стружка надобна. — Матвей Тимофеевич чиркнул спичкой и поднес ее к кучке только что наструганных стружек. Огонек со спички перескочил на стружку, лизнул соседние, а затем вспышкой пламени охватил всю кучку. Суровое и сосредоточенное лицо Матвея Тимофеевича выступило из тьмы. Он держал в руке щепочки. — Тогда вот такие щепочки поставьте над огнем «домиком», потому стоймя каждая щепочка скорей загорится: разгон есть для огня. — Пламя от стружек охватило щепки и взметнулось вверх. — А тогда уж сверху кладите стожком щепок побольше. — Матвей Тимофеевич проделал все это, пламя чуть пригасло, но огненные языки тотчас лизнули щепки со всех сторон и через минуту прорвались сквозь наваленный сверху «стожок». — Теперь можно и поленце, — торжественно заключил Матвей Тимофеевич. — Вот!

Костер горел. А Матвей Тимофеевич продолжал свою назидательную речь:

— Теперь можно и кругляков подбросить, а то и просто сырых дровец: загорится, будьте покойны, потому, видите, сколько жару? Только надо смотреть, чтобы дрова не ложились тесно, чтобы тяга была, — без тяги огня нигде на свете не будет. Кладите круглячок, кладите на мою полную ответственность…..

Столб пламени поднимался уже выше наших голов. Прозрачный звездный сумрак пустыни сменила вокруг нас непроглядная черная тьма. Волны реки подернулись багряной рябью. От костра веяло жаром. Радостное, животворное тепло растекалось по всем членам, пронизывало все существо.

Матвей Тимофеевич уныло вздохнул:

— Только вот дровишек нет. Что дрова, что табак — на них в пустыне одна цена. Хотя, — прищурился Матвей Тимофеевич, — есть здесь в пустыне такое первосортное топливо, какого не добудешь и в шахтах Донбасса. Саксаул! Такое себе деревцо пустыни. И пропасть его здесь. А горит, как сосна. Только от сосны жару нет, а тут жар, как от первосортного антрацита! Вон там, за барханами, — Матвей Тимофеевич махнул рукой за реку, — до черта этого саксаула. Да вот где транспорт взять? Как привезти саксаул? Одна у нас с начальником надежда: ждем завтра строительные материалы и оборудование, так думаем эти же машины погнать за саксаулом.

— Матвеи Тимофеевич, — поинтересовался я, — а как же завод? На каком же топливе он будет работать?

Матвей Тимофеевич небрежно махнул рукой.

— Это для нас не проблема. Гидростанцию вон там ставят, километров на десять вниз по течению. И кабель уже скоро сюда подведут.

Матвей Тимофеевич поднялся и зевнул.

— Спать пора. Теперь отгребите жар и ложитесь на нагретую землю. И кожуха не надо. Спокойной ночи.