Игры рядом - Юлия Остапенко

А затем события закрутились и понеслись, будто лавина, всё быстрее и быстрее, сначала отдавая далеким грохотом, потом подминая под себя всё сущее. Я услышал чьи-то легкие шаги за спиной, запыхавшееся дыхание, отчаянный крик: «Нет же! Нет! Уходи!» и через миг уже удивленно смотрел на Дарлу, которая чуть ли не в чем мать родила, повисла у меня на руке. Моим первым порывом было стряхнуть ее, словно гадкое насекомое, но, встретив взгляд ее испуганно распахнутых, умоляющих глаз, я застыл. Что-то шевельнулось во мне — что-то странное. Дарла снова всхлипнула и попыталась оттащить меня в сторону.

— Ты откуда здесь? — только и смог произнести я.

И тогда скорее почувствовал, чем услышал свое имя. Оно было произнесено не удивленно и не вопросительно, без надежды, без обвинения. С обреченностью. Словно она хотела сказать: «Я же знала…»

Йевелин стояла в десятке шагов от нас, полностью одетая, с волосами, заплетенными в косу, бледная и какая-то неуловимо трогательная. Она переводила взгляд с меня на Дарлу и на кормилицу, беззвучно шевелившую губами, на которых я, почти не напрягаясь, читал: «Отпусти… отойди… через шорох пустынь…»

Йевелин посмотрела на щель в стене за моей спиной, и ее взгляд окаменел.

Аннервиль, Куэйд и Ржавый Рыцарь появились одновременно.

Я стоял спиной к конюшням, машинально удерживая упорно тащившую меня Дарлу, чувствуя жгучий взгляд Йевелин, а они заходили на меня с двух сторон: маркиз с сыном справа, со стороны замка, быстрым, нервным шагом, а Ржавый Рыцарь слева, неторопливо, устало, почти вразвалку. Аннервиль был в рубашке и полотняных брюках, в руке он сжимал обнаженный меч. Куэйд шел за ним по пятам, и стало ясно, что это он заманил меня сюда.

Любовное свидание у конюшен. Так глупо.

Странно, что я думал об этом. Странно, что я вообще думал. Но это длилось недолго — из замка выбежал растрепанный Ларс, за которым следовала Флейм, и я понял — спокойно, отстраненно: «Все». Все в сборе, все-все, кто играл здесь со мной в эту игру, даже те, о чьем участии я не догадывался. Они все в сборе. Все пришли меня проводить.

Прежде чем окончательно отключиться, я бросил последний взгляд на Йевелин. И этот взгляд стоил драгоценных мгновений, которые я на него потратил, стоил смертей, к которым мог привести. Тогда я об этом не подозревал, а теперь знаю: стоил.

Йевелин смотрела на Ржавого Рыцаря.

У меня не было времени на него смотреть.

Я круто развернулся, отшвыривая Дарлу. Она отлетела в сторону, чудом не напоровшись на метивший в меня родительский меч. Я бросился было к выходу из конюшни, Ржавому Рыцарю наперерез, но Аннервиль преградил дорогу. Запах ржавчины ударил мне в нос, и я понял, что меня вот-вот вырвет.

«Жнец тебя подери, ублюдок, чего ж ты теперь-то меня не выручаешь, гад?!» — в ярости подумал я, шарахаясь в сторону. На этот раз меч противника скользнул мимо, но путь к конюшне был закрыт. Я даже отчаяться не успел — Рыцарь находился в десятке шагов от Йевелин, стоявшей к нему ближе всех. А она всё смотрела на него и смотрела, не двигаясь и не издавая ни звука. Ее лицо было абсолютно спокойным.

Дарла кричала. Флейм, кажется, тоже, и кто-то из мужчин, наверное, Ларс.

Я снова развернулся, еще не решив, как поступить, и тогда опять увидел щель.

Хотя это уже трудно было назвать щелью.

Это была дверь — во всю недавнюю стену величиной, истекавшая вялым желтоватым светом. Оттуда пахнуло ветром, и вдруг из вязкого сияния брызнуло мелкой горсткой серого песка.

Запредельный, это был портал!

Времени на раздумья не оставалось. Я шагнул вперед, к желтому свету. Услышал истошный вопль Дарлы и почувствовал, как цепкие маленькие руки хватают меня за рукав. Рядом мелькнуло лезвие меча, и тут же — совсем близко — заскрежетало железо, — так громко, что у меня заложило уши. Я оттолкнул застывшую кормилицу, сделал еще шаг… и неожиданно понял, что не хочу туда входить. Не хочу, не хочу — и мне плевать, что будет дальше… Я отступил бы и всё было бы кончено, если бы желтый свет не оказался сильнее меня.

Он просто подхватил меня и засосал, будто вихрь или водоворот. Руки Дарлы сжались на моем предплечье с такой силой, что я едва не взвыл от боли; я почувствовал, как меня дернули, и непременно упал бы, если бы густое желтое сияние не тащило меня за собой. Справиться с ним не смог бы и десяток Дарл.

Я уже не видел и не слышал ничего, что происходило во дворе замка маркиза Аннервиля, да мне и не до того было — в лицо горстями колючего песка ударил сухой жесткий ветер, мне немедленно забило глаза, рот и ноздри. Я закашлялся, яростно и отчаянно отплевываясь, а меня всё волокло вперед, и пальцы Дарлы всё еще сдавливали мою руку с такой силой, словно хотели содрать мясо с кости.

Там, в замке, наверное, умирали, но это уже не имело значения.

Я успел подумать про мальчишку-конюха, сопевшего на соломе под стеганым одеялом. Он, кажется, так и не проснулся.

Это была моя последняя мысль, прежде чем весь мир стал желтым.

ГЛАВА 21

Сухие пальцы перебирают жесткие черные перья. Больно. Покалывание в слезящихся глазах. Приторный запах благовоний — ровно настолько, чтобы не стать тошнотворным. Очень длинные тени, такие длинные, что кажутся уродливыми. Холодно. Ранняя осень.

— Как они там… знать бы…

— Джевген, ну сколько тебе говорить? Прекрати себя терзать. Уже должно быть скоро. Ты стал таким нервным.

— С тех пор, как мы выпустили Деву…

— Во имя Демона, не начинай снова!

— Я не могу, Алоиз. Я всё время думаю о ней. Даже Джейкоб про нее говорит.

— Джейкоб…

Перья такие жесткие, такие черные, почти ненастоящие. Холодные, как эта ранняя осень. Но так приятно их гладить. Так чудесно. В них есть какая-то надежность, что-то, чего никогда не будет в человеческих волосах.

— Что он думает обо всем этом?

— С каких пор тебя заботит мнение Джейкоба?

— Джевген…

— Ладно… Он сказал, что ждет с нетерпением… когда его вернут.

— Его?..

— Его.

— Ненавидит, да?

— Ненавидит.

У перьев нет тени. А остальные — длинные-длинные… У перьев нет тени, они — не уродливы. У того, что не уродливо, нет тени.

Холодно пальцам.

— Уже скоро, Джевген… Правда же… Совсем скоро… Перья… холодно…

— Я знаю.

Холодные, жесткие, надежные, уютные перья мертвой птицы.

Было больно дышать. Такое ощущение, словно легкие и гортань у меня забиты песком, и остается совсем немного места для сухого, горячего воздуха, раздирающего горло.

Я вдруг понял, что лежу на животе, уткнувшись лицом в стиснутые руки, и с трудом приподнял голову. На зубах скрипел песок. Открывать глаза было еще больнее, чем дышать. Я зажмурился и со стоном перекатился на спину. Ныла каждая мышца тела, даже пах и язык. Такой дикой усталости я не чувствовал со времен самых первых тренировок, когда только вступил в отряд арбалетчиков. Даже тогда, кажется, было легче.