Жизнь Дениса Кораблёва. Филфак и вокруг: автобиороман с пояснениями - Денис Викторович Драгунский

или Раушенбах?”. Я, честно говоря, в такие эмпиреи не залетал, но старался соответствовать, читал означенных авторов, чтобы говорить с Колькой на равных.

Ум для него был чем-то очень важным. Он гордился своим отцом и говорил, что он очень умный человек. Спрашивал меня про моего отца, так вот, напрямую: “А вот Виктор Юзефович умный?” И когда знакомил меня со своими приятелями или с девушками, всегда говорил: “Дениска очень хороший парень, а главное, умный парень, слушайте, что он говорит”. Но на девушек это не всегда действовало. Вернее говоря, так: те девушки, на которых эта рекомендация действовала, не очень нравились мне. А тем, которые нравились мне, было совершенно без разницы, умен парень или глуп. Впрочем, это весьма банальная корреляция.

Колька любил выпить, но при этом ему казалось (а наверное, он был прав), что я пью слишком много. Он говорил мне: “Как ты вообще учиться-то успеваешь, если ты чуть ли не каждый вечер с бутылкой приходишь?” Я, честно говоря, сам удивлялся.

* * *

Коля познакомил меня со своими друзьями, художниками Валерой Васильевым и Никитой Медведевым. А главное, со своим братом-близнецом Алешей.

Алеша был врачом. Получилось так, что, хотя в медицинском институте учатся дольше, чем в художественном, Алеша окончил то ли одновременно с Николаем, то ли даже на год раньше. Потому что Коля поступил в институт на пару лет позже. Алеша был врач-невролог, увлекался психиатрией. Познакомил меня со своими друзьями-медиками. Особенно хорошо я запомнил Таню Шмидт. Она тоже была неврологом и дочерью знаменитого ученого. Я его ни разу не видел – ни на портретах, ни тем более живьем. Но была смешная история. Много-много лет спустя я, уже почти пожилым человеком, пришел в Первый медицинский консультироваться у какого-то известного профессора в связи с шейно-радикулитными проблемами. На стене у него висел портрет немолодого мужчины. Я почему-то впился в него глазами, кого-то он мне напоминал. Я смотрел на этот портрет так пристально, что профессор даже поинтересовался: “А вы знаете этого человека?” “Нет, – сказал я. – Но он ужасно похож на мою старую подругу Таню Шмидт”. Профессор всплеснул руками и сказал: “Это академик Евгений Владимирович Шмидт, отец Татьяны Евгеньевны”.

Алеша короткое время служил в армии в чине капитана медицинской службы. В форме был очень красив. Особенно в полевой форме: хромовые сапоги, брюки-галифе, френч в талию и тусклые петлицы. Что-то старорежимное. Он как раз тогда женился на красавице Марине Лукомской, дочери знаменитой, если можно так выразиться, психиатрической пары – двух известных врачей, профессоров. Но они с Мариной прожили недолго.

Коля и Алеша часто ссорились, подтрунивали друг над другом, смеялись, подкалывали. Сплетничали. Каждый рассказывал мне какие-то полуприличные секреты про своего брата. А иногда ссорились на полном серьезе, не разговаривали месяцами. Потом Алексей стал психиатром, известным наркологом. Коля умер в пятьдесят четыре года, в 2003 году, но это случилось уже в моей следующей жизни. Может быть, даже в послеследующей – у меня их было много, жизней-то.

А пока Коля был бодр, весел и не уставал заводить мимолетные романчики, как и мы все. Разница, однако, была. Мы все – ну, я по крайней мере, и еще несколько моих приятелей – были ребятами немножко романтичными. Мы, бывало, приписывали нашим девушкам какие-то чудесные душевные и умственные качества. Не говоря уже о восхищении их красотой. Коля же был груб и краток. “Нормальные внешние данные”, – бурчал он. Эти “внешние данные” меня коробили. Особенно – из уст художника. Мне казалось, что он должен был говорить о стройности, изяществе, одухотворенности…

Но я не вступал с ним в спор. У меня была и, наверное, теперь остается такая странная и, скорее всего, не очень хорошая привычка. Если мой собеседник говорит какую-нибудь отменную чушь, или пошлость, или даже что-то подловатое, я разве что в одном случае из ста буду ему возражать или уточнять сказанное. Людей, которые поступают так, я в уме называю “возражаторами и уточняторами” и, честно говоря, терпеть их не могу. Вроде бы хорошая привычка – вот я какой вежливый, воспитанный человек. Но потом это оборачивается охлаждением, а то и прекращением отношений. Я как будто в уме ставлю галочки. А потом не то чтобы принимаю решение прекратить общение, а просто эти галочки как будто сами собой перевешивают всё хорошее, и отношения помаленьку сходят на нет. Приятель позвонил, я обещал перезвонить, но перезвонил не через час, когда на самом деле освободился и мог бы ответить на звонок, а через день, а то и через три, а там то ли долго занято, то ли никто не подходит… И вот так глядишь – добрый знакомый и почти что друг, с которым еще недавно часами взахлеб разговаривал по телефону, гулял вечерами вокруг дома, пил, оставлял у себя ночевать, ночевал у него – вдруг становится совершенно неинтересным, практически незнакомым человеком.

Но у Коли эти чертовы “внешние данные” были, пожалуй, единственной занозой, которая меня цепляла, да и то только в речи. А так это был добрейший человек, готовый всё простить, всё понять и каждую минуту броситься на помощь. Я на него тоже никогда не обижался.

* * *

Вот история про юные обиды. Была одна девушка из города С. Она работала уборщицей в фирме “Заря”. Таких девушек в Москве тогда называли “зарянками”. Эта Люба приходила к нам делать уборку, но при этом она была не случайной уборщицей, которую вызывала мама (дело было буквально за несколько месяцев до папиной смерти). Эта Люба была то ли дальней родственницей, а скорее, просто дочерью соседки одной женщины из того же самого города С., библиотекарши, которая очень любила папины рассказы, писала ему письма и однажды даже приехала к нам в гости. Причем без особых предупреждений. Я вошел в подъезд и вдруг увидел, что за столиком лифтера сидит приятная, довольно сильно беременная женщина лет тридцати пяти и звонит по телефону. Покуда лифт шел, – а шел он у нас очень долго, – я услышал, как она говорит: “Здравствуйте, Алла Васильевна, вот я тут случайно оказалась в Москве и решила к вам зайти”. Я понял, что звонит она нам. Приехал лифт, я сказал: “Поедемте”. Она у нас пожила пару дней, потому что она из своего северного С. ехала куда-то на юг – не исключено, что в город тоже на букву С.

Вот она и сказала, что в Москве работает одна ее дальняя-предальняя родственница, хорошая девушка, и,