Рубикон. Триумф и трагедия Римской республики - Том Холланд

Потрясенный и избитый Помпеи вернулся с Форума бледным от ярости. Он не сомневался в том, кто именно организовал мятеж, — и это был не Клодий. Три года Помпеи состоял в союзе с Крассом, и тем не менее он всегда был готов обвинить прежнего соперника во всякой своей неудаче. Впрочем, в данном случае, его подозрения кажутся достаточно обоснованными. Начиная с осени 57 года и своего назначения контролером над запасами зерна Помпеи добивался нового восточного главнокомандования. То же самое делал и Красе. До мятежа общность интересов отодвигала на второй план их соперничество, однако Клодий типичным для него образом сумел сорвать вуаль. «Кто хочет съездить на Восток?» — вопил он своим парням. «Помпеи!» — громогласно отвечали ему братки. «А кого хотим там видеть мы с вами?» Оглушительный ответ был рассчитан на апоплексический удар у Помпея: «Красса!»[193] Через несколько дней Помпеи сообщил Цицерону о том, что обвиняет своего партнера по триумвирату в организации бунта, в поддержке Клодия и во всем прочем. А уж заодно, добавил он, в том, что Красе замышлял его убийство.

Новость распространилась подобно лесному пожару. Триумвират распался. Во всяком случае, это было ясно всем. И если кто-то мог выразить удивление, так только относительно того, что он просуществовал так долго. В конце концов, как весна сменяет зиму, так меняется и хватка великих людей за власть. Наступила весна 56 года до Р.Х. Зашевелились, выходя из спячки, старинные враги триумвирата — Бибул и Курион. Сенат официально осудил бунт на Форуме как «противоречащий интересам Республики»,[194] возложив ответственность за него не на Клодия, а на Помпея. Новое оскорбление, нанесенное его чести, вызвало очередную вспышку раздражения у великого человека, и, естественно, он опять обвинил в происшедшем Красса. Однако, хотя это событие заставило Помпея встряхнуться, свидетельство его непопулярности в Сенате стало настолько очевидным, что его нельзя было проигнорировать. Все самые светлые мечты Помпея — его стремление купаться в похвалах и признании равных, возглавить новый блестящий поход на Восток, — оказались бесперспективными фантазиями. Дни славы Помпея Великого, как могло показаться, подошли к концу. И когда ярость оставила полководца, он погрузился в глубокое уныние.

Смердящий трупный запах его неудачи парил над Римом. «Падальщики» в Сенате скулили от нетерпения. И пока Помпеи беспомощно барахтался в грязи на мелководье, общее внимание обратилось к перспективам охоты на следующего по размерам зверя. Враги Цезаря понимали, что лучшего мгновения, чтобы прикончить его, им не представится. Три года они дожидались этого мгновения — и вот наконец-то один из них приготовился к прыжку.

Луцию Домицию Агенобарбу не надо было занимать отваги. В его случае она была неотличима от высокомерия, развитого в степени, граничащей с глупостью. Богатый до неприличия, в такой же мере родовитый, он подпадал под определение тонко чувствовавшего подобные вещи Цицерона, называвшего таких людей рожденными для консульства. Весной 56 года Домиций вознамерился потребовать то, что принадлежало ему по праву рождения. Являясь родственником Катона и кровным врагом Помпея, казнившего его брата в мрачные дни гражданской войны, он занял вполне определенную сторону. Объявив о своем намерении баллотироваться в консулы, он открыто провозгласил, что в случае избрания отзовет верховное командование Цезаря. В качестве замены он, понятно, предлагал себя самого. Трансальпийская Галлия была завоевана его дедом, и он считал эту провинцию своей по праву наследования. За его спиной истеблишмент заходился одобрительным лаем. Сперва Помпеи, а потом Цезарь — конечно же, эти везунчики, эти будущие тираны обречены!

Четыре с половиной столетия история Республики выносила подобным людям такой приговор. Традиция сильнее любого триумвирата. Если один поскользнулся, его место займет другой. Так было всегда. Да сгинут Помпеи, Цезарь и все их преемники! Чтобы ни произошло, Республика будет жить.

Так, во всяком случае, утверждало общее мнение.

Глава 9

Крылья Икара

Красс теряет голову

Триумвират распался, и прочая, более мелкая рыбешка, занялась своей отчаянной борьбой. В начале апреля Марка Целия заставили предстать перед судом. Его прошлое, пестрящее темными пятнами, не выдерживало внимательного взгляда. Бесспорно, у обвинителей не было особых сложностей при установлении присущих подсудимому пороков и совершенных им преступлений, среди которых самыми серьезными было нападение на посольскую делегацию и убийство ее главы. Скандальный оттенок придавало процессу другое обвинение: в совершенной Целием попытке отравить свою любовницу Клодию Метелл. Взаимоотношения у этой пары явно не сложились.

Кстати, обвинители не касались этой стороны дела. Поскольку подробности его в равной степени подрывали репутацию и Целия, и Клодии, они посчитали, что защита будет молчаливой. Однако в расчет не взяли Цицерона. Его отношения со старым учеником давно уже сделались неустойчивыми, и он не стал пренебрегать отличной возможнотью провести наступление на Клодия по всему фронту. И вместо того чтобы закрыть глаза на любовную интрижку, Цицерон решил сделать ее центром всей защиты. «Предположим, что потерявшая мужа женщина распахивает настежь свой дом для всякого нуждающегося в сексуальном облегчении мужчины, и публично ведет жизнь проститутки, предположим, что ей ничего не стоит отправиться на пиршество, устраиваемое полным незнакомцем, предположим, что она одинаковым образом ведет себя в своих римских увеселительных садах, и на оргиях в Байях, — громыхал он, — тогда разве есть в связи с ней что-либо скандальное и позорное для такого молодого человека, как Целий?»[195] Конечно же нет! В конце концов, она всего лишь уличная девка, и этим все объясняется! Судьи, внимавшие подобным определениям королевы римского шика, были поражены. Впрочем, они не сумели заметить, что Цицерон за выпадами в адрес сестры своего врага спрятал все действительно серьезные обвинения против своего клиента. Стратегия оказалась удачной: Целия оправдали. Цицерон мог довольно мурлыкать, завершив превосходно исполненное надувательство.

Зрелище оказалось настолько увлекательным, что отодвинуло в тень речь, произнесенную на суде другим опекуном Целия. Не то чтобы Красе был задет происходящим. Своим участием в защите Целия он преследовал другую цель — внести свой вклад в будущее молодого человека; и цель эта была достигнута при минимальных политических вложениях с его стороны. Действительно, он был заинтересован в устранении Клодия, однако даже Клодий, редко стеснявшийся, когда вопрос касался защиты семейной чести, остерегался нападать на Красса. При всей изощренности и скрытности собственных методов, а также репутации человека, которому свойственны были скорее высказанные шепотом намеки и посулы, чем открытые угрозы, он тем не менее оставался самой грозной фигурой в Риме. И теперь, весной 56 года, Красе, наконец, решил проверить, насколько высоко способна вознести его эта зловещая репутация. Выступая на суде над Целием, он был занят совершенно другими мыслями — готовился беспрецедентный политический ход.

В предыдущем месяце Красе посетил Равенну, город, находившийся сразу за границей римской Италии, внутри управляемой Цезарем провинции Галлии. Там его ожидали два других борца за власть. Одним из них был сам Цезарь, другим — высокомерный старший брат Клодия, Аппий Клавдий. После тайного совещания «тройки» Красе возвратился в Рим, а Аппий, оставшийся с Цезарем, направился на запад. В середине апреля оба заговорщика оказались в приграничном городе Луке, как и Помпеи, отправившийся на север из Рима. Здесь было проведено второе совещание. И вновь его точное содержание осталось неизвестным, однако слух о нем распространялся настолько быстро, что Помпея уже сопровождали две сотни сенаторов. На улицах Лукки можно было видеть одновременно более сотни связок фасций. Поглощенные собственной карьерой сенаторы чуяли запах власти и добивались повышения. Гомон этих аристократических просителей нес угрожающие вести их более принципиальным коллегам, оставшимся в Риме. Оказывалось, что Сенат снова теряет власть. Быть может, триумвират все-таки не умер?

Тем не менее казалось маловероятным, чтобы Помпеи и Красе могли возобновить свой союз. На какую сделку они могли пойти? И какую роль играет Цезарь в этом темном деле? Чего он теперь добивается? Одним из первых разобрался в ситуации Цицерон. Отрезвленный опытом пережитого изгнания, он не питал более иллюзий относительно того, что сможет выстоять против соединенных сил триумвирата. Против Клодия и Клодии — да; но тут другое дело, эти трое неизмеримо превосходят его «ресурсами, военной поддержкой и просто силой».[196] Он пал, когда Помпеи чуть надавил на него. Уязвимый и нервный, красноречивый и уважаемый Цицерон представлял собой великолепное орудие. И его немедленно приставили к делу. Летом в Сенате ему пришлось подняться и предложить, чтобы провинции Галлии, на которые с таким вожделением взирал Домиций Агенобарб, оставались за Цезарем, и только за ним одним. Домиций, озадаченный подобным разворотом, немедленно взорвался. Чего, собственно добивается Цицерон? Почему он высказывается в пользу того, что недавно осуждал как недопустимое? Или он утратил всякий стыд? Наедине с собой подобные вопросы повергали Цицерона в тоску. Он понимал, что его используют, и ненавидел себя за это. На публике он тем не менее выставил напоказ весьма искусный аргумент, заключавшийся в том, что, меняя стороны, он на самом деле демонстрирует государственный подход. «Жесткая и неизменная позиция никогда не считалась в Республике большой добродетелью, — напоминал Цицерон. И он не пытается балансировать между двумя партиями, а просто следует веянию времени».