Елизавета I - Маргарет Джордж

одну цепочку Лопеса, Испанию и яд без каких бы то ни было доказательств. Давайте дождемся, когда Роберт Сесил допросит этого Тиноко, и посмотрим, что ему удастся выяснить.

– Вы, как всегда, образец хладнокровия и рассудительности, – заметила Кэтрин.

Я, как всегда, сохраняла внешнее хладнокровие. Но внутри у меня все дрожало. Я осторожно поставила шкатулку, чтобы не просыпать содержимое.

27

Июнь 1594 года

Что-то было не так. Весь июнь то стоял ужасающий холод и лило как из ведра, то наступала удушающая жара. Природа не понимала, как реагировать. Цветы распускались, а потом никли, побитые морозом. Вместо речной свежести от Темзы исходил отвратный запах.

В попытке скрыться от зловония я перебралась в Сент-Джеймсский дворец, расположенный посреди охотничьих угодий. За ним начинались поля, луга и пастбища, в эту пору обыкновенно радовавшие глаз пестрым гобеленом волнующихся трав и полевых цветов, теперь же раскисшие от бесконечных дождей. Даже бабочек нигде не было видно. Сегодня день ради разнообразия выдался погожий. Это значило, что горожане могут покинуть свои дома и заняться тем, что давно откладывалось, – к примеру, пойти поглазеть на казнь.

Всего в миле от дворца, за полями, прямо у дороги, ведущей из Лондона в Оксфорд, находился Тайберн, место, где казнили преступников. Там стояли виселицы, а также имелось что-то вроде стола, на котором можно было распластать приговоренного судом к повешению, потрошению и четвертованию, чтобы вспороть ему живот. На виселицу смертников везли на телеге со связанными за спиной руками под глумливые выкрики зевак, толпившихся по обочинам. Частенько их завозили в какую-нибудь таверну, чтобы они могли напоследок выпить кружку эля; обыкновенно к этому времени приговоренные отпускали залихватские шуточки. Никакого сравнения с покаянными речами аристократов, отчаянно силившихся сохранить за наследниками фамильное состояние. Этим беднягам, не имевшим за душой ни гроша, терять было нечего, и они шли на казнь ухарски, до самой виселицы демонстрируя полное презрение к смерти.

К тому времени, когда они прибывали в Тайберн, к месту казни уже стягивалась огромная толпа. Родители делали вид, будто привели детей для острастки, чтобы показать, как заканчивают те, кто когда-то свернул на кривую дорожку, однако в действительности все они приходили поглазеть. Иногда, если им везло, смертники оказывали сопротивление (всегда, разумеется, безуспешно) или даже умудрялись удушиться не с первой попытки.

В воздухе не было ни ветерка, но издали до меня доносился хоть и слегка приглушенный расстоянием, но все равно слишком громкий рев толпы в Тайберне. Казнили доктора Лопеса с товарищами. Эссекс все-таки добился своего.

Я облокотилась на подоконник моих покоев, вдохнула до странности землистый запах мокрых кирпичей. Когда-то в Сент-Джеймсском дворце размещался лепрозорий, но потом мой отец выгнал оттуда и монахов, и их подопечных и превратил его в охотничий домик. Я вдруг ощутила укол жалости к этим несчастным и представила, как они восстают из своих могил и с обвиняющим воем присоединяются к ревущей толпе в Тайберне. Тогда, после нашей встречи, Эссекс написал истерическую записку Роберту Сесилу, в которой говорилось: «Я раскрыл гнездо опаснейших изменников, которых Ее Величество пригрело на своей груди. Целью заговора было убийство Ее Величества. Исполнителем должен был стать доктор Лопес, средством – яд. Я расследовал этот заговор так, что все обстоятельства очевидны как ясный день». Показания, вырванные на дыбе, оказались таковы, что помиловать доктора Лопеса было решительно невозможно. Под пытками он признался, что шпионил в пользу Испании с целью устроить мятеж в Англии и намеревался отравить королеву. Но разве под пытками люди не признаются вообще в чем угодно? Тогда Сесил поклялся, что пытки к доктору не применялись. Не нашлось никого, кто подтвердил бы их использование – или признался в участии в них.

Представления «Мальтийского еврея» шли в Лондоне при полных залах, и строка «А чтоб играть трагедию еврея, который счастлив тем, что стал богат»[15] заставляла зрителей жаждать крови Лопеса. Эссекс триумфально проехал по улицам, провозглашая благополучное раскрытие дьявольского заговора во главе с гнусным евреем, и вскоре толпа бесновалась, громогласно требуя казни Лопеса. Ненависть к испанцам, смешавшись с ненавистью к евреям, превратилась в полномасштабную истерию.

Толпа сполна получила свое кровавое зрелище. Перед казнью доктор Лопес заявил с эшафота, что невиновен и что любит королеву превыше даже самого Иисуса. Его слова были встречены насмешками и улюлюканьем. Да Гаму постигла та же участь, зато Тиноко развлек зрителей тем, что пережил повешение и, когда его вытащили из петли, вскочил на ноги и набросился на палача. Никаких шансов, впрочем, у него не было, ибо два солдата скрутили его, и чудовищная экзекуция продолжилась.

Все эти подробности поведал мне Роберт Сесил, когда явился, чтобы преподнести изъятое у доктора Лопеса кольцо, которое тот получил из рук самого короля Филиппа в уплату за его гнусное деяние. Кольцо было изящное, с рубином в золотой оправе.

– Оно похоже на женское, – заметила я. – Вы уверены, что это не кольцо его жены?

– Мы ни в чем не уверены, ваше величество, – с угрюмым видом отвечал Сесил. – Мы просто не могли подвергать вас риску.

– Жестокая необходимость безопасности, – сказала я. – Или, как говорят в народе, «береженого Бог бережет». Вот только, Роберт, ценой, которую нам пришлось заплатить, стала человеческая жизнь. Человеческие жизни.

– Когда речь идет о вашей жизни, не может быть места никаким сомнениям, никаким поблажкам.

На подступах к Сент-Джеймсскому дворцу все еще бродили распаленные казнью шумные толпы. Половина была пьяна. Меня передернуло. Эссекс собственноручно поднял волну общественной истерии, чтобы добиться-таки своего. В глубине души я не могла отогнать ощущение, что за делом доктора Лопеса стоит что-то иное, что-то выгодное Эссексу. То, что он смог зайти так далеко, доказывало: теперь он обладает против меня оружием столь же действенным, как яд, – он показал, что способен использовать общественное мнение к собственной выгоде и не колеблясь сделает это снова.

28

Август 1594 года

В этом году традиционную летнюю поездку решено было не предпринимать. Дни шли, а ледяные дожди все не кончались и не кончались, прямо как во времена Ноя. Если наша страна не стала океаном и нам не пришлось строить ковчег, то лишь потому, что влага впитывалась в поля и превращала реки в бурные потоки, которые несли свои воды в океан, пруды – в озера, а озера – в моря. Если только всходы не способны расти под водой, никаких перспектив снять урожай у нас не было. Весной фруктовые деревья отцвели