Перед разгромом - Н. Северин

Не воспользоваться таким счастливым стечением обстоятельств, чтобы расположить в свою пользу супругу киевского воеводы, было бы непростительной ошибкой для такого тонкого дипломата, каким был Репнин, и он поспешил сказать:

— Я приехал сегодня не столько для вас, граф, сколько для графини, чтобы передать ей, что мне посчастливилось исполнить ее желание относительно освобождения ее имения от военного постоя. Если бы она была настолько любезна, чтобы принять меня, мы переговорили бы и об Аратове.

Воевода смутился и, рассыпаясь в извинениях и уверениях расположения своей супруги к русскому послу, прибавил, что графиня так сильно страдает нервным расстройством вследствие вышеупомянутых домашних неприятностей, что уже с неделю не выходит из своей спальни.

— От волнения и огорчения она потеряла сон и аппетит, и доктор уложил ее в постель. Она любит Розальскую, как родную дочь, и при одной мысли потерять ее приходит в отчаяние. А между тем Аратов успел так повлиять на нашу бедную Юльянию, что можно всего ждать. Ему ничего не значит похитить ее, заставить ее переменить веру.

— Графиня напрасно так далеко заходит в своих предположениях, — холодно прервал его излияния князь. — Мы, русские, насильственным обращением в православие не занимаемся: это не в духе нашей церкви.

— Знаю, знаю, князь! Вы меня не поняли, или, лучше сказать, не дали мне договорить! О насилии в данном случае не может быть и речи; наша бедная Юльяния совсем обезумела от любви; она, не задумываясь, всюду последует за Аратовым и сделает все, что он захочет. А ему выгоднее иметь женой православную, чем католичку, хотя бы для того, чтобы удобнее распоряжаться ее состоянием. Раньше, чтобы увлечь ее, он прикидывался ревностным защитником нашей родины, готовым не только принять польское подданство, но даже перейти в католичество, а теперь, когда ему удалось овладеть ее сердцем и кстати овдоветь, он изменил тактику и передался нашим врагам; он — частый и желанный гость в прусском посольстве и действует в пользу немцев так же ловко и деятельно, как раньше в нашу. Беспринципный, жестокий и преопасный человек этот Аратов.

— Я слышал, что он теперь в большом доверии у его величества, — небрежно заметил князь, внимательно следя за выражением лица своего слушателя.

Тот от его слов вспыхнул до ушей и, видимо, растерялся, но затем живо произнес:

— Для самых низких целей, ваше сиятельство!

— Очень вероятно, — согласился князь и прибавил, что постарается услужить графине и спасти ее любимицу от брака с таким недостойным претендентом.

Но высказано это было так сухо, что Потоцкий встревожился.

— Послушайте, князь, я вижу, вам непременно надо лично переговорить с графиней, она сумеет лучше меня вас убедить в справедливости наших опасений. Позвольте мне спросить у нее, может ли она принять вас? — предложил он.

— Но зачем же беспокоить графиню, когда она нехорошо себя чувствует? Я могу приехать в другой раз, когда графиня прикажет… через неделю или позже.

Но, чем сдержаннее становился князь, тем больше горячился воевода.

— Нет, нет, позвольте мне на минуту оставить вас, чтобы сказать ей, что вы у нас и выразили желание видеть ее, — живо подхватил он и, не дожидаясь ответа, поспешно вышел из комнаты, не замечая иронической усмешки Репнина.

Судьба благоприятствовала князю: свидание с Грабининым произошло весьма кстати. Странная тайна Аратова, если ею как следует воспользоваться, могла сослужить важную службу русскому делу. Надо только ковать железо, пока горячо.

XXIV

На половине Анны Потоцкой царили печаль, страх и тишина. Все ходили на цыпочках и говорили шепотом, на всех лицах читалось недоумение и ожидание необычайных событий. В конце длинного покоя, утопавшего в тенях наступавшей ночи, перед балконом, растворенным в сад, несколько молоденьких девушек толпились вокруг монахини со сверкающими фанатическим блеском глазами.

Это была сестра Фелицата из ближайшего пригородного монастыря, старая знакомая Потоцких, часто гостившая в их дворце, когда семья киевского воеводы приезжала в Варшаву. Она знала такое множество интересных и страшных историй, что обществом ее в замке все наперерыв стремились пользоваться. Не было такого вопроса относительно событий как минувшего, так и настоящего времени, на который она затруднилась бы ответить. Сокровеннейшие семейные тайны были известны ей лучше и подробнее тех личностей, которых эти тайны непосредственно касались.

— Я всегда говорила, что этим кончится, — объясняла Фелицата, зловеще покачивая головой и кивая по направлению к запертой двери в покои ясновельможной. — Как увидала я их вместе на конях, перед каруселью, так и догадалась, что сатана ими уже вертит, как пешками. И кого следует предупреждала, но меня не послушали, и за это наказаны. Я и теперь говорю: упустите время, будете каяться. Таких бед этот схизматик на всю фамилию накличет, что и всем святым не отмолить.

Она глубоко вздохнула и опустила взор на четки, которые стала перебирать, беззвучно шевеля бледными узкими губами.

— А я узнала, куда сегодня утром чуть свет уехал аббат Джорджио, — таинственно понижая голос, заявила маленькая проказница Чистовичева, особа из особенно бойких, пронырливых, любопытных и болтливых. — Ясновельможная послала его с письмом в ваш монастырь, сестра Фелицата.

— Давно пора, — сдержанно заметила на это последняя. — Наша обитель славится умением справляться со строптивыми.

— Как же с ними справляться? — спросила дрогнувшим голосом златокудрая Вильчинская, в то время как подруги ее, прижимаясь друг к другу, с жутким и вместе с тем сладким чувством предвкушали страшный рассказ.

— У наших стариц много средств на это, — приступила к повествованию монахиня. — А в былое время на это способов было еще больше и много действеннее, чем теперь. Тогда ни перед чем не останавливались для торжества церкви. Монастырь наш — древний. Построили его отцы иезуиты на земле, пожертвованной королем Яном Казимиром, на помин души его родителей и сродников. То было время процветания христианской церкви на земле. В монастырях сосредоточивались все богатство страны, вся ее мудрость и величие в лице представителей и представительниц древнейших и знатнейших родов. Благоверным сынам и дочерям церкви легко было обращать души на путь истинный; ни в ком и ни в чем они для этого не встречали препон, не то что теперь, когда начинается царство сатаны. Все окрестные жители были обложены данью в пользу нашей обители; к ней было приписано множество деревень и земель с лесами, заливными лугами, сплавными реками и тому подобными угодьями. Отовсюду сыпались дары золотом, серебром, драгоценными камнями, произведениями искусства. В одном из подземелий у нас еще не так давно хранились бочонки с червонцами. Сколько там именно было миллионов, никто — даже мать-казначея и настоятельница, — не знал, а видели только, что, сколько оттуда ни вынимай, кладовая все полна от усердия верных чад церкви. Вот какие в то время были люди! Господним произволением назначена была у нас настоятельницей дочь важного магната из фамилии Уханских, ее велебность Агнесса, женщина духа мощного и деятельности изумительной. Она настроила на монастырской земле заводов и фабрик, открыла целебный источник; при ней изваяние Пречистой Девы стало проявлять чудеса, исцелять недуги людей, воскрешать мертвых, и доходы обители удесятерились. Вела ксени [13] Агнесса торговлю со многими чужими странами, обладала даром прозорливости и убеждения до такой степени, что не было такого еретика, который после ее увещаний не обратился бы в истинную веру и не проклял бы заблуждений, в коих обретался до встречи с нею. В обители и в принадлежавших к ней деревнях и местечках ксени Агнесса пользовалась такими же правами и привилегиями, какими пользовались рыцари в своих укрепленных замках. Она производила суд и расправу над подвластным ей народом, держала вооруженное войско, и на монастырском дворе нередко воздвигались виселицы и эшафоты, на которых вешали и рубили непокорным головы. Неподалеку от нашего монастыря и до сих пор стоит мужская обитель, где спасался отец Каллист, из фамилии Любомирских, который, когда жил в миру, пылал преступною страстью к княжне Уханской и, говорят, пользовался взаимностью. Когда он узнал, что ее фамилия решила посвятить ее Богу, это так подействовало на него, что он возненавидел свет с его греховными утехами и тоже облекся в монашескую рясу. Вот как в то время смотрели на такое паскудство, как плотские страсти!

— Сейчас она расскажет про алые розы, — шепнула Мальчевская на ухо своей соседке Вильчинской, но та с досадой мотнула головой, не спуская взора с рассказчицы, в страхе проронить слово из повествования, много раз слышанного, но не терявшего от этого интереса.