Дневник одного тела - Даниэль Пеннак

86 лет, 5 месяцев, 8 дней

Четверг, 18 марта 2010 года

Нет сил. Когда настало время идти спать, наша лестница показалась мне каким-то утесом. Зачем мы устроили спальню так высоко? Вот уже несколько дней я восхожу на эту вершину исключительно благодаря правой руке. На каждой ступеньке я тяну перила на себя, шепча: «Раз-два, взяли!» Как тянут рыбачью сеть. Сеть — это я, и я сам себя вытаскиваю на борт. С каждым вечером все тяжелее. Удачной рыбалки. Главное, не останавливаться. Снизу за мной следят. Не волновать детей. Они всегда видели, как я бодро взбираюсь по этой лестнице. Добравшись до площадки, уже вне зоны видимости, я прислоняюсь к стене, чтобы перевести дух. Кровь стучит в висках, в груди, даже в подошвах. Я — одно большое сердце.

86 лет, 8 месяцев, 22 дня

Пятница, 2 июля 2010 года

Похоже, я был прав, и к понизившемуся гемоглобину следовало отнестись серьезнее. Я прочел это в глазах Фредерика после разбора очередных анализов. Вы чувствуете какую-то особую усталость в последнее время? У меня одышка, особенно, когда я поднимаюсь по нашей лестнице. Неудивительно. У вас гемоглобин упал до 9,8. Кровотечений нет? Насколько я знаю, нет. Ни из носа, ни в каких-нибудь других местах? Он говорит о дополнительном обследовании. А стоит ли эта старая калоша таких усилий? Не болтайте глупостей, делайте что я говорю! Повторный анализ крови. Тут же. Результат тот же. С новой подробностью: дефицита витамина В12 нет. Вот и хорошо, говорю я. Что — хорошо? Ничего хорошего! Это говорит о том, что у вас, возможно, рефрактерная анемия. Рефрактерная? Что это? Не поддающаяся лечению, раздраженно отвечает Фредерик. На секунду он забыл, что перед ним пациент, и отчитывает меня, как нерадивого студента. Как это я в моем возрасте могу не знать, что такое рефрактерная анемия? Сердитое молчание. Видно, что он думает о чем-то крайне неприятном. Наконец он говорит: Сделаем миелограмму. А это что такое? Пункция, анализ костного мозга. Моего спинного мозга? Это что, мне засадят иглу в позвоночник? Ни за что! Он смотрит на меня в изумлении. Кто говорит про спинной мозг? Никто никогда не трогает спинной мозг! Что это вы там напридумывали? Что мы полезем через грудину, средостение, сердце, аорту, чтобы выкачать у вас спинной мозг? Фредерик, так вы сами только что сказали про пункцию спинного мозга. Не спинного, а костного! Костного мозга! Ему никак не прийти в себя. Он просто задохнулся от такого невежества. Невежества, которое в его педагогическом понимании (Грегуар говорил, что он замечательный преподаватель) равно равнодушию. Вы что, совсем ничего не знаете о своем теле? Вам это не интересно? Для вас это терра инкогнита? Носимся по всей земле ради оздоровления мира, а нашим здоровьем пусть врачи занимаются? Это я о вас говорю, черт побери, не о себе! О вашем собственном теле! Я молчу. Простите, буркает он. И все же добавляет: Вот оно, ваше долбаное воспитание!

86 лет, 8 месяцев, 26 дней

Вторник, 6 июля 2010 года

Жду миелограмму. Послезавтра. Попросил Фредерика подробнее описать процедуру. В грудную кость пациента вводится троакар, через который откачивается немного костного мозга для анализа. Ну вот, теперь я — это мой костный мозг. Я попросил показать мне троакар. Это оказалась стальная полая игла длиной в несколько сантиметров с перекладиной вроде сабельной гарды, которая не позволяет ей проникать слишком глубоко. Похоже на стилет, вроде тех, которыми пыряли друг друга придворные эпохи Возрождения. Сама операция заставляет вспомнить о бесконечных умерщвлениях Дракулы. Значит, мне собираются забить кол в грудь, ни больше ни меньше. Точное название это кола — «троакар Малларме». Какое отношение он имеет к поэту? Все, что я знаю о Малларме с медицинской точки зрения, это что он умер, изображая перед врачом симптомы заболевания, из-за которого и пришел к нему на консультацию. Нелепая смерть. Все равно что убийство, совершенное во время следственного эксперимента.

Рассуждения Фредерика о моем равнодушии к проблемам тела меня, естественно, развеселили. Забавно было бы подсунуть ему этот дневник! Хотя в чем-то он прав. Я никогда не рассматривал свое тело как предмет научного интереса. Не пытался разбираться в его загадках по книгам. Не делал его объектом медицинского наблюдения. Я позволил ему удивлять меня, как ему хочется. А этот дневник дал мне возможность собирать его сюрпризы. С этой точки зрения, да, согласен: по части медицины я — невежда. Впрочем, могу себе представить, с какой физиономией врачи встречали бы у себя пациентов, вооруженных медицинскими знаниями и умением поставить любой диагноз.

86 лет, 8 месяцев, 28 дней

Четверг, 8 июля 2010 года

Итак, миелограмма. Местная анестезия. Уверившись более-менее, что мой остов выдержит это испытание, мне всаживают в грудь тот самый троакар Малларме. Как долото. Грудную кость не сломайте! Грудная клетка прогибается, но держится. Ладно. Хирург — бывший ученик Фредерика — любезно поясняет мне, что «гарда» не дает троакару пройти слишком глубоко. Значит, можно не бояться, что меня пригвоздят к операционному столу, что ж, тем лучше. (Бабочки Этьена… Его бесценная коллекция бабочек… Я всегда хмурился, когда он накалывал их на булавки. Но ведь они мертвые! — говорил Этьен. И все равно я каждый раз сжимался. Атавистический страх перед крестом и колом.) А теперь соберем немного костномозгового вещества. Начали, говорит хирург. Поршень пошел вверх. Будет немного неприятно, предупреждал меня Фредерик, но в восемьдесят шесть лет, добавил он с подозрительным весельем, уже и видишь не так, и слышишь не так, и писаешь не так, и у мышц тонус слабее, все процессы замедляются, соответственно, и боль чувствуется меньше. Вот молодежи на этой процедуре несладко приходится. Он ошибался, эта боль сохранила всю свою молодость — просто кошмар. Как будто из тебя вырывают кусок. Костный мозг вопит всеми своими фибрами. Он не желает покидать свою кость. Ну как? — спрашивает меня палач. Ничего, отвечаю я, а по щеке тем временем скатывается слеза. Тогда продолжим.

86 лет, 8 месяцев, 29 дней

Пятница, 9 июля 2010 года

Утром проснулся от ощущения, что у меня пробита грудь. Дышу прерывисто. Чуть живой. Наша душа — в костях. Из меня вырвали часть меня самого, и боль не проходит. Остался в постели, пишу на подносе. Размышляю над этим эвфемизмом — «неприятно», врачи говорят так, когда речь идет о боли. Не о той боли, от которой нет средства, которая исторгается из глубины нашего тела, всегда неожиданная, всегда страшной силы, всегда наша, а о боли прогнозируемой, обычной, той, которую они сами причиняют пациентам в ходе операций. Дренаж, зондирование, удаление зондов, троакар Малларме… Больно будет? — спрашивает пациент. Немного «неприятно», отвечает врач… Попробовали бы они на себе хоть раз, как это «неприятно» (такую малость), но они этого никогда не делают, потому что их учителя никогда не делали этого, и учителя учителей, никто никогда не учил врача той боли, которую он причиняет. А стоит только заговорить об этом, как тебя сразу же определят в неженки.

86 лет, 9 месяцев, 6 дней

Пятница, 16 июля 2010 года

Как и следовало ожидать, результаты получились неважные. Гемоглобин еще снизился, к тому же в костном мозге обнаружилось много миелобластов, незрелых клеток, неспособных к производству кровяных шариков, как красных, так и белых. Незрелых, значит. (Все имеет свое название.) У меня в костном мозге много незрелых клеток. Они там все заполонили. Завод останавливается. Продукции больше не будет. Не будет кровяных шариков. Не будет топлива. Не будет кислорода. Энергии не будет. Я живу только за счет кровяных накоплений. Которые тают на глазах. А с ними и мои силы. Сегодня вечером я застрял на середине лестницы. Мона решила устроить нам постель внизу, в библиотеке. На время, сказала она как бы про себя. И мы бодро улыбнулись друг другу.

ЗАМЕТКА ДЛЯ ЛИЗОН

…

Твоя мама выходит из библиотеки: ее тело изгибается волной между створкой двери и стенкой книжного шкафа. Сегодня могу признаться честно: я никогда не хотел передвигать этот шкаф, чтобы наслаждаться этим ее кошачьим движением. (Восьмидесятишестилетняя кошка, а? Теперь ты понимаешь, дочка, как загипнотизировала меня твоя мать?!) Я вдруг понял, что личный дневник дал бы совершенно иное представление о нашей паре. Возможно, там преобладали бы наши ссоры, домыслы, которые я строил по поводу ее молчания, та таинственная дистанция, которую она старалась сохранять между нами, в сущности, ее скрытность, непрозрачность. И тебе пришлось бы читать толстый «кирпич», посвященный ужасам «коммуникации». Здесь — ничего подобного. С точки зрения тела все выглядит иначе. Ее тело я любил до полного восторга, до поклонения. Годы в конце концов положили конец нашим сексуальным отношениям, но то, что осталось в Моне от Моны, не перестает меня восхищать. С самого ее появления в моей жизни я оттачивал искусство ее созерцания. Вызвать ее улыбку, чтобы насладиться ее ослепительной внезапностью, незаметно пройтись за ней по улице, чтобы полюбоваться неуловимой легкостью ее походки, смотреть, как она задумывается, надрываясь на какой-нибудь однообразной домашней работе, любоваться ее лежащей на подлокотнике рукой, линией ее затылка, склонившегося над книгой, белизной ее кожи, чуть порозовевшей после горячей ванны, первыми морщинками, процарапавшими уголки ее глаз, даже этими вертикальными бороздами, появившимися с возрастом, — это как будто несколькими штрихами набросать по памяти шедевр. Короче говоря, когда я сыграю в ящик, можете расширить проход между дверью и книжным шкафом.