Луденские бесы - Олдос Хаксли

Подобные физиологические казусы происходили не только посмертно. Авторы мемуаров и собиратели анекдотов о семнадцатом веке без конца пишут о том, как кто-то рыгнул или испортил воздух в высочайшем присутствии. Пишут и о зловонии, исходившем от королей, герцогов и маршалов. Генрих IV, например, славился тем, что от него всегда исходил сильный запах пота. Придворный красавчик Бельгард постоянно шмыгал носом, от любвеобильного Бассомпьера потом несло не меньше, чем от его господина. Распространенность всех этих историй красноречивейшим образом свидетельствует о том, как тщетны были попытки великих мира сего придать себе величие и благородство. Именно из-за того, что вельможи так чванились и важничали, обществу нравилось потешаться над ними, напоминая им и себе, что ничего сверхчеловеческого в этих людях нет.

Кардинал Ришелье и вовсе держался полубогом, желая соответствовать своему высокому положению — светскому, духовному, политическому и литературному. Но этот несчастный старик страдал тяжелой и мучительной болезнью, столь отвратительной для окружающих, что люди с трудом находились с ним в одном помещении. У Ришелье был костный туберкулез правой руки и трещина в прямой кишке, так что он был постоянно окружен запахом испражнений. Мускус и благовония слегка приглушали, но не до конца забивали запах гниения. Ришелье постоянно помнил о том, что он вызывает у окружающих непреодолимое отвращение. Таков был разительный контраст между полубожественным положением этого человека и его жалкой плотью. На современников этот парадокс производил неизгладимое впечатление. Когда из города Мо в кардинальский дворец доставили мощи святого Фиакра (известного тем, что он помогает исцелять геморрой), анонимный поэт откликнулся на это событие стихами, которые, вероятно, привели бы в восторг самого Свифта.

Святые мощи очень быстроНесли чрез комнаты министра.Блаженный вряд ли был бы радВкусить чудесный аромат,Что беспрестанно источалаГнилая жопа кардинала.

А вот кусок из другой баллады, описывающей последнюю болезнь великого кардинала.

Он угасал, и на его глазахРука больная догнивала,Та самая рука, что всем на страхПожар войны над миром разжигала.

Разрыв между гниющим заживо стариком и величием его персоны выглядел поистине непреодолимым. Если воспользоваться выражением Жюля де Готье, в данном случае «боварический угол», отделяющий реальность от фантазии, приближался к 180 градусам. В эпоху, когда божественное право королей, духовных особ и вельмож представлялось неоспоримым (а потому особенно часто подвергалось осмеянию), случай кардинала Ришелье выглядел как поучительная притча. Чудовищное зловоние, изъеденная червями живая плоть — все это казалось современникам справедливым воздаянием за дела кардинала. Когда великий человек умирал и ему уже не помогали ни священные реликвии, ни доктора, к Ришелье призвали старую крестьянку, слывшую великой целительницей. Бормоча какие-то заклятия, она заставила больного выпить чудодейственный эликсир — четыре унции конского навоза, разбавленные в белом вине. Таким образом, вершитель судеб Европы отошел в мир иной, ощущая во рту вкус навоза.

Когда сестра Иоанна встретилась с кардиналом, он находился в зените славы, но уже был очень нездоров, терзался жестокими болями и нуждался в постоянном врачебном уходе. В тот день господину кардиналу пускали кровь, и ворота его Руэльского замка были закрыты для всех, даже для епископов и маршалов Франции. Тем не менее нас провели в его покои, хотя его высокопреосвященство находился в постели. После ужина («он был великолепен, и нам прислуживали пажи») мать-настоятельницу и ее компаньонку из числа урсулинок провели в спальню. Они преклонили колена, чтобы кардинал благословил их, затем последовали долгие препирательства по поводу того, смеют ли они сидеть в его присутствии. («Соревнование учтивости с его стороны и смирения с нашей продолжалось довольно долго, но в конце концов я была вынуждена повиноваться»).

Ришелье начал разговор с того, что упомянул о великом долге настоятельницы перед Господом, Который выбрал именно ее в сей век всеобщего неверия, чтобы пострадать за честь церкви и способствовать исправлению грешников и спасению душ.

Сестра Иоанна рассыпалась в благодарностях. Она и ее монахини никогда не забудут, что его высокопреосвященство защитил их от злопыхателей, обвинявших бедных сестер в мошенничестве, и стал им не только отцом, но и матерью, попечителем и защитником.

Кардинал не остался в долгу. Он сказал, что, наоборот, это он должен благодарить провидение за то, что оно предоставило ему возможность защищать угнетенных. (Все эти слова, по замечанию настоятельницы, он произносил «с обворожительной учтивостью и любезностью»).

Потом великий человек спросил, может ли он посмотреть на священные письмена, запечатленные на руке сестры Иоанны. Далее настала очередь и елея святого Иосифа. Иоанна развернула рубашку. Прежде чем взять реликвию в руки, кардинал благочестиво снял ночной колпак. Потом понюхал чудодейственную ткань и, дважды ее поцеловав, воскликнул: «Какой прекрасный аромат!» «Почтительно и восхищенно» свернув рубашку, он приложил ее к шкатулке, стоявшей на столике подле кровати — очевидно, для того, чтобы зарядить содержимое шкатулки чудодейственной силой елея. По просьбе Ришелье настоятельница рассказала (должно быть, уже в тысячный раз), как свершилось ее волшебное исцеление. Потом она преклонила колени и кардинал благословил ее еще раз. Встреча была окончена. На следующий день его высокопреосвященство прислал ей пятьсот ливров, чтобы покрыть расходы на паломничество.

Когда читаешь рассказ сестры Иоанны об этой аудиенции, поневоле вспоминаешь письма, где кардинал иронически укоряет Гастона Орлеанского за чрезмерную доверчивость. «Я счастлив слышать, что луденские бесы совершили такой переворот в душе вашего высочества и что вы теперь совершенно отказались от богохульств, которыми прежде злоупотребляли». В другом месте он пишет: «Вдохновение, которое вы обрели благодаря Луденским дьяволам, поможет вам в скором времени стать на долгий путь, который приведет вас к добродетели». Есть и еще одно упоминание о Лудене. Узнав от курьера, что принц заболел болезнью, «которую сам и заслужил», Ришелье выражает сочувствие его высочеству и предлагает в качестве спасения от недуга «экзорцизм при помощи доброго отца Жозефа». Эти письма, адресованные брату короля, написаны тем самым человеком, который отправил Урбена Грандье на костер, но при этом они полны иронии и скептицизма. Ирония, допустим, объясняется тем, что Ришелье не мог отказать себе в удовольствии «сбить спесь» с вышестоящих — это было его извечное пристрастие. Но как быть со скептицизмом и цинизмом? Когда его высокопреосвященство был искренним: когда подшучивал над колдовством и бесами или же когда целовал священную рубашку? Вероятнее всего, кардинал, будучи человеком умным, отлично понимал, что вся луденская история — сплошное мошенничество или же добровольное заблуждение. Вера Ришелье в бесов объяснялась исключительно политическими причинами. Увы, публика восприняла процесс не так, как ему хотелось бы. Этот всеобщий скептицизм помешал планам кардинала развернуть инквизиторскую кампанию по борьбе с колдовством, которая укрепила бы королевскую власть. Но все равно усилия не пропали даром. Отрицательный результат — это тоже результат. Правда, невинного человека подвергли пыткам и сожгли на костре, но, в конце концов, лес рубят — щепки летят. Да и потом, от этого священника кардиналу были одни неприятности — лучше уж было от него избавиться.

Но потом у кардинала снова начинало болеть плечо, а постыдные язвы не давали спать по ночам и изводили мучительными болями. Ришелье звал врачей, но они мало чем могли ему помочь. В ту пору медицина в основном полагалась на «целительные силы природы». Увы, в этом недужном теле природа уже ничего исцелить не могла. Ришелье пугался: а что если его недуг имеет сверхъестественное происхождение? Он посылал за реликвиями и образами, требовал, чтобы все молились за его выздоровление. Втайне великий человек заглядывал в гороскоп, прижимал к груди священные талисманы, бормотал заклятья, которым еще в детстве его научила старая нянька. Когда наступал очередной приступ, двери дворца закрывались «даже для епископов и маршалов Франции», и в эти периоды Ришелье готов был поверить во что угодно — не только в виновность Урбена Грандье, но даже в чудодейственный елей святого Иосифа.

Для сестры Иоанны аудиенция у его высокопреосвященства стала важным, но далеко не единственным событием ее триумфальной поездки. Из Лудена в Париж, а потом в Аннеси она путешествовала, осененная славой и сопровождаемая рукоплесканиями. Еще более лестными были приемы в аристократических салонах.