Месть - Джастин Скотт

— Седрик, постарайтесь не спровоцировать его.

— Завтра сюда придет антициклон. Его поймают, как только небо прояснится. Нет никакой нужды останавливаться. — И Огилви положил трубку на рычаг.

Через несколько мгновений к его креслу приблизился радист.

— Извините, сэр. Нужно ли связаться с Дохой?

— Да. Второй офицер сообщит вам примерное время прибытия.

Огилви снова вышел в крыло мостика и встал там, глядя на Рас-эль-Хадд. Над головой появилась эскадрилья вертолетов. Она облетела танкер с адским ревом и грохотом, видимо, желая этим успокоить Огилви. На вертолетах виднелись опознавательные знаки Саудовской Аравии. Огилви смотрел вперед, неподвижный, как камень, не обращая внимания на ухмыляющегося дурака, махавшего вертолетам рукой, как будто он только что выиграл битву за Англию.

Харден, конечно, выбрал неважное место для охоты. И саудовцы и иранцы жадно взирают на Персидский залив и на подходы к нему; им несложно перекрыть весь этот район. Иранцы лишний раз воспользуются возможностью продемонстрировать, что стратегически важный пролив находится у них под контролем, и с базы в Чахбахаре непрерывно будут подниматься самолеты. Мрачная улыбка искривила губы Огилви. Если они бросят весь флот на поиски Хардена, то у них не будет возможности докучать капитанам танкеров проверками на загрязнение.

Его губы крепко сжались. Ужасно, когда за тобой охотятся. Харден не имеет понятия, что его ожидает. Однажды очень давно, еще до войны, когда Огилви служил на канонерке в Персидском заливе, он и еще один безрассудный молодой офицер отправились в штатском в Аль-Джубайль; дело было во время Ид-аль-Фитра, в конце рамадана, месяца поста. Арабы поймали своего соплеменника, пившего виски, что запрещено мусульманским законом, и Огилви против своей воли оказался свидетелем жестокой публичной порки. Стоя около позорного столба среди кровожадной толпы, он слышал и видел все — крики жертвы, вопли зрителей, жестокий запах садистского возбуждения, кровь, — но больше всего ему запомнился ужасный звук, похожий на треск раздираемой ткани, е которым бич рвал человеческую плоть.

С тех пор Огилви ненавидел арабов. Иранцы громогласно заявляют, что они — не арабы, но если половина того, что пишется о них в газетах, — правда, то они ничуть не лучше, со своей тайной полицией и камерами пыток. Неважно, в чьи лапы попадется Харден — его участи не позавидуешь. Несчастный дурак.

Глава 25

Харден поднял секстант к небу и измерил угол, под которым раскаленное белое солнце поднялось над бледным горизонтом. Заметив время, одна минута сорок секунд после полудня, он согнулся под штормовым парусом, натянутым, как тент, над кокпитом, и глазами, горящими от усталости, стал вглядываться в мелкие таблицы в «Морском альманахе». Он не мог работать за штурманским столом, потому что температура в каюте составляла сто двадцать пять градусов.

Хотя «Лебедь» плыл на юго-запад со скоростью шесть узлов, движение в душном потоке пыльного воздуха не приносило облегчения. Пыль проникала повсюду, оседая на палубе и покрывая кожу Хардена, его десны и засоряя усталые глаза. Он налил себе теплой воды, прополоскал рот и проглотил. Затем закончил вычисления, убедившись в своих предположениях. За тринадцать часов, прошедшие после того, как яхта покинула танкер и изменила курс, двигаясь с максимальной скоростью, он на восемьдесят миль углубился в Персидский залив.

Эйфория, которую Харден ощущал после своего спасения и прорыва через Ормузский пролив, испарилась под лучами ослепительного утреннего солнца. Голова гудела от жары и нескончаемого скрежета двигателя. Спина болела после долгих часов, проведенных в одной позе, боль пронзала плечи, и вместе с изнурением, отягощавшим тело, пришли сомнения.

У него снова кончалось топливо, почти не было еды. «Лоран» сломался, пав жертвой непереносимой сырости. И кроме того, ему абсолютно необходимо поспать. «Лебедь» сильно протекает. Но даже если удастся отдохнуть и починить яхту, у него нет надежды на спасение. Залив, протянувшийся на шестьсот миль, со всех сторон окружен сушей. Узкий Ормузский пролив, служивший единственным входом, был и единственным выходом.

Дело было даже не в принятом им вызове. Когда он впервые понял, что обязан потопить «Левиафан», он смирился с мыслью о том, что может перестать существовать как Питер Харден, но когда перед носом его яхты лежали все океаны мира, он не сомневался, что сумеет где-нибудь скрыться. Даже когда он узнал про вертолет и направился в Южную Атлантику, он не питал иллюзий. Он знал, что долгое, опасное плавание потребует огромной выносливости. Его судьба зависела только от него. Выносливости ему было не занимать. Даже засада у Малого Койна оставляла возможность бегства.

Но теперь спасения не будет, впереди — только смерть. И самым обидным было то, что он не хотел умирать, и каждая частица его существа протестовала против смерти, требовала развернуть яхту и проскользнуть назад через пролив, когда спустится ночь.

Он долго сидел у штурвала, глядя на компас и придумывая доводы в пользу достойного отступления: он бредит от усталости; у него нет карт, ведь он не предполагал, что последует за «Левиафаном» в Персидский залив; и Майлс, единственный союзник, выдал его иранцам. Если сейчас он повернет яхту, то еще до рассвета окажется в Оманском заливе.

Но, с другой стороны, «Указания к мореплаванию», относившиеся к Оманскому заливу, включали и сведения о Персидском заливе, и хотя они только приложение к картам, в них все равно были перечислены судоходные пути, опасные места и положение всех портов и островов, включая Халул. Майлс больше не сможет ничем навредить ему, и никто, включая иранцев, не знает, что он уже далеко проник в Персидский залив.

Он вспомнил Кэролайн. В трудные минуты она только смеялась сквозь зубы. Харден набрал из залива ведро теплой воды и вылил себе на голову. Затем выпил пресной воды, проглотил пригоршню витаминов и пищевых добавок и десять минут качал помпу.

Включив радио на полную громкость, Харден настроил его на частоту, обозначенную в Адмиралтейской лоции как частоту прибрежной радиостанции в Дохе, принадлежавшей компании «Шелл». «Указания к мореплаванию» требовали от кораблей, направляющихся в Халул, чтобы они сообщали примерное время прибытия и количество требуемого груза.

Пыль вместе с влажной дымкой и низкими облаками образовала густой полог, который нависал над «Лебедем». Когда ветер разгонял дымку, видимость увеличивалась до одной мили, но потолок из облаков был так же низко. Сквозь него пробивалось только белое солнце, и хотя иногда Харден слышал жужжание вертолетов, видно их не было. По радио слышалась речь на ломаном английском с кораблей со всего мира, огибающих Рас-эль-Хадд.

Харден спустился вниз, чтобы проверить трюмы. Жара была ужасной. Спустя несколько секунд пребывания в каюте его виски начали пульсировать, как будто вокруг головы туго натянута веревка с узлами. Он заметил, что барометр быстро поднимается. Если последует сухой северный шамаль, то он может разогнать пылевые облака еще до наступления ночи. Но тут Харден был бессилен. Он находился в нескольких милях к югу от судоходного пути, и он мог только оставаться здесь и не маячить на виду у кораблей. Приблизившись к Халулу, придется найти какое-нибудь укрытие, где можно ожидать прихода «Левиафана».

Жара наваливалась на яхту. Харден начал засыпать, несмотря на стук мотора и прерывистые пронзительные хрипы, доносившиеся из радио. Внезапно его разбудил новый звук. Еле слышный голос пытался связаться с катарской береговой станцией.

— Гольф-Оскар-Янки... Гольф-Оскар-Янки... Говорит Сьерра-Квебек-Фокстрот-Браво... Сьерра-Квебек-Фокстрот-Браво... Гольф-Оскар-Янки... Гольф-Оскар-Янки... Сьерра-Квебек-Фокстрот-Браво вызывает Гольф-Оскар-Янки. Ответьте, вы слышите меня?

Харден скатился вниз по трапу. «Сьерра-Квебек-Фокстрот-Браво» — СКФБ — были позывными «Левиафана».

— Гольф-Оскар-Янки, Гольф-Оскар-Янки. Сьерра-Квебек-Фокстрот-Браво вызывает Гольф-Оскар-Янки. Ответьте, вы слышите меня?

Харден переключил звук на наушники и стал настраивать приемник. Постепенно до него дошло, что под ногами хлюпает.

Вода блестела в щелях между половицами, из-за вибрации мотора выплескивалась наверх и растекалась по полу.

Когда «Левиафан» обогнул мыс Рас-эль-Хадд, море изменилось так резко, что Огилви удивился почти так же, как и впервые сорок лет назад. Вода разгладилась и стала вязкой, как желатин. Температура поднялась на двадцать градусов, ветер стих. Вдоль берега непрерывной стеной шли крутые утесы, а впереди блестел подернутый дымкой Оманский залив.

Огилви направил бинокль на белую точку на носу «Левиафана». Это был впередсмотрящий, матрос-англичанин в шляпе, защищающей голову от горячего солнца. Подняв трубку телефона, капитан связался с боцманом. Через несколько минут на палубе появился матрос на велосипеде. Он сменил впередсмотрящего, и тот вернулся в рубку.