Внутренняя линия - Владимир Свержин

— Ну вот, к примеру, полгода назад мсье Рафаилов купил себе загородный дом в Понтиньи. Старая такая усадьба, но в очень живописном месте. Парк, ферма, пруд с зеркальными карпами. Как вы думаете, мсье Рошаль, сколько раз мой клиент побывал там за все это время?

— Ни разу, — предположил комиссар.

— Вот именно. — Нотариус радостно хлопнул рукой по столу. — Вы правы! Так и есть.

«А может, и не прав», — про себя пробормотал Рошаль.

Длинная колонна тянулась по столбовой дороге, вздымая пыль. Изукрашенный возок посланника, крытые повозки его свиты, тяжелые возы с дарами и простые крестьянские телеги с нехитрым скарбом стрельцов и казаков. Возглавлявшие кавалькаду атаман Варрава и чудом догнавший своих походный воевода, стараясь не слишком отрываться от строя, о чем — то негромко переговаривались между собой.

— …Верю я тебе, Федор, верю. Как мне тебя во лжи упрекать, когда вот он ты — пред очами. Хошь — пальцем тыкай, хошь — крестом осеняй. Никуда не денешься. Да только ж и ты пойми! Ну, людям мы, положим, сказали, что царь тамошний отпустил тебя с миром. И ты за нами так помчал, что давеча последнего коня загнал. Но люди ведь тоже не дурни пустоголовые. Смекнут, что к чему. Того и гляди, по Москве слух пойдет, что ты у басурман чародейству выучился.

— Ничему я не выучился.

— Сам же рассказывал, как главный среди тамошних демонов тебя к себе в чертог заманивал и наставлял супротив яви!

— И что с того, — хмуро буркнул Федор Згурский, — я на уговоры и посулы его не поддался. Как был, так и ныне пребываю в вере Христовой.

— Ох, чудно все это, братушка мой названый.

— Чудно, — согласился воевода. — Этот их главный — Лун Ван — без устали твердит, что он мне дед. Мол, одной мы с ним крови и роду — племени. А как же тут ему поверить, когда только глазом кинь, и ясно станет, что никакие мы не родичи. Искушают мя демоны! Уж прости ты меня, Егорий, за правду. Но видать, оттого искушают, что я прежний свой крест, от роду полученный, на православный сменил. Почуяли демоны слабину и не дают покоя. Вроде как и улещивают, и даже помогают, а только все едино — душу мою изъять хотят.

— Уже сулили чего? Ты нам душу, а мы тебе… уж не ведаю… Царский венец, что ли?

— Нет, не сулили. Лун Ван, когда со мной говорил, твердил, что раз я их родич, то сердце у меня не человечье, и вместо крови живой пламень. А я так себе смекаю, что не может того быть. Нешто крови я своей не видел? Как он ни крутись, а веры демонам нет и не будет.

— Пламень, говоришь? — задумался Варрава. — Знаешь, Федя, мы когда в Крым на татаровей в набег ходили, один из тамошних стариков как — то сказку сказывал — о местных шайтанах. Это, значит, черти такие. Так вот, у них тоже вместо крови — огонь. Выходит, и впрямь твой Лун Ван — демон во плоти.

— Или без плоти, — скривился Згурский, вспоминая недавнюю встречу в тайной комнате императорского дворца.

— Ты гляди, — Варрава привстал в стременах, — никак, всадник к нам мчит!

— И точно, — из — под ладони разглядывая конника, подтвердил воевода. — Видать, из Москвы с вестью.

Через несколько минут верховой остановил взмыленного коня:

— Царь — батюшка наш Михаил Федорович прислал сказать, что ждут уж вас. Почитай, с самого рассвета ждут.

— Это как же так? — Згурский удивленно поглядел на покрытого густой дорожной пылью казака. — Мы ж самого тебя спозаранку в столицу с весточкой заслали! Вот и считай — туда более двух часов быстрой скачки, да оттуда — чуть менее того. С чего царю нас прямо с утра ждать? Мы — то с поклажей малой скоростью движемся. Откуда Михаил Федоровичу прежде тебя о нашем возвращении знать?

— Не гневись, воевода — батюшка! — утирая пот с лица, поклонился казак. — Что мне велели передать, то и передал. А еще сказали, будто сам Желтый царь к нашему государю личного посланника отрядил, и тот уже прям на заре и прибыл.

— Какого посланника? — нахмурился Згурский и оглянулся на казачьего атамана. — Не припомню я, чтобы владыка Поднебесной для упреждения кого снаряжал.

— А то мне неведомо, — пожал плечами всадник. — Сказано, что сам посланник, дочь его и трое охранников уже в Москву прибыли и ныне отдыхают.

— Ступай и ты в обоз, дух переведи, — отпустил своего человека Варрава, а затем обернулся к названому брату: — Федор, я тут смекаю, а как бы это не семейство твое! Помнишь, там — в пустыне, когда нас порвать хотели? Тоже: сам, да с ним четверо — три мужика и баба.

— Откуда им тут взяться?

— Глупое ты сейчас спросил, — почесал затылок Варрава. — А сам здесь откель?

Глаза Федора Згурского метнули молнии, от которых едва не задымилась сухая трава на обочине:

— Твоя правда. Но что им тут — то нужно?

— Так, как водится! Ты и нужен. Может, и вправду ты какой — нибудь царь шайтанский? Нам татарин сказывал, что бывало такое: будто с виду обычный человек, а изнутри — самая что ни на есть шайтанская порода.

— Скажешь тоже, — обиженно насупился Згурский. — Все во мне человечье! Это искушение — за нестойкость в вере наказание.

— Ой, нето, Федор, говоришь! Молния, что средь бела дня в дуб шарахнула, поранее была, чем ты к князю Дмитрию Михалычу на службу поступил.

— Ранее, — сдвинул брови воевода. — Ладно. Не человечьего разумения это дело. А что мне подобает — я и без того знаю. Быть слову верным, да в вере твердым.

— И то верно, — видя раздражение старого друга, согласился Варрава. — А там доживем — увидим.

Москва гудела колокольным звоном. У Сретенских ворот охочая до зрелищ толпа с восхищением обсуждала возвращающееся из далеких, почти сказочных стран посольство. Златотканое, шитое драконами, платье на воеводе заставляло часто и трепетно стучать сердца придворных модников. Вот она — настоящая роскошь!

Царь земли Русской, Михаил Федорович, в сопровождении кортежа, выехал навстречу своему посольству, спеша, должно быть, поскорее увидеть расписанные посланцем Желтого царя чудеса. Завидев государя, конные спешились. Все преклонили колени. Федор Згурский исподлобья глядел на царя, вспоминая давнюю, поросшую уже быльем встречу здесь же — у раскидистого дуба, рассеченного молнией пополам. Теперь перед русским воеводой стоял не испуганный собственным жребием юнец, а суровый властитель: порою благородный, порою вероломный, порою — и то и другое сразу.

— Поднимитесь с колен, — милостиво дозволил царь. — Добрую службу вы мне сослужили. За то и жалую вас. — Михаил Федорович сделал знак казначею, и тот вытащил из мошны пригоршню серебряных монет. — Каждому всаднику, будь то казак или же служивый человек, по пять целковых! Пешцу — по три. Командирам же отдельная награда будет.

Государь поманил к себе Згурского:

— Покуда дьяк наш думный в Посольском приказе дело излагать начнет, поведай мне самолично, как все обстояло.

Воевода напрягся, чувствуя скрытый подвох.

— Не обучен я словесам, — склоняя голову, чтобы не глядеть в царские очи, ответствовал он. — Туда ехали — всяко было. И с дикими народами бились, и по лесным чащобам продирались, и холодали — голодали, и в пустыне от безводья чуть не померли. А только службу как есть исполнили. И обратно малой кровью вернулись.

— Да уж, не речист ты, Федор, — усмехнулся царь. — А Желтого царя посланец о тебе много всякого рассказывал: как ты столицу его от мятежников спас, как в поход ходил супротив ворога Желтого царя, как тот желал при себе тебя оставить, злато — серебро сулил, а ты отказался. Было ли такое?

— Было. Да только моего геройства в упомянутых делах и на мизинец не было.

— Диковинный ты человек, Федор. Не разумею я тебя, а когда не разумею — опасаюсь, — покачал головой царь. — Ты, может, думаешь, что я за давностью лет это местечко забыл? Ты не думай, я помню. Помню, как ты стоял да глазьями зыркал так, что кони пятились. И что ж получается? Когда смерть над тобой витает, ты безмолвствуешь. Когда слава крылья простирает — тоже слова не вытянешь. По чести скажу — князь Дмитрий Михалыч не зря тебя отличил и к себе приблизил. Как я ни присматривался, а случая упрекнуть или в чем заподозрить так и не представилось. А вот теперь ответь: почему ж ты мне так служишь? Ведь ни богатств, ни почета особого — ничего тебе здесь не было. Врать не буду — не царское это дело, прямо скажу: я не велел. А ты вдруг от злата и славы отрекся, лишь бы под мою руку вернуться. Поведай, в чем секрет?

— Нет секрета. Служу верой и правдой, как положено. Как слово давал.

— Ой, лукавишь, Федор. — В голосе царя послышалось недовольство. — Верой и правдой мне тут все служат! А помани кого золотым калачом, так поминай, как звали!

— Нечего мне сказать, — вздохнул Згурский.

— Стало быть, от царя таишься. — В голосе Михаила зазвучала сталь. — А ведь это ох как не к добру! Без злого умысла — то чего от государя таиться? Значит, умышляешь что… Ну да бог с тобой, прощу ради праздника. В награду за храбрость и верность покуда не трону — живи да радуйся. Полсотни целковых велел я тебе выдать за поход.