Роковое время - Екатерина Владимировна Глаголева

– Как, уже завтра?

– Да. Любезный Николай Степанович подготовил все выписки.

Алексеев делал выписки из архивов о сношениях с Сербией русских главнокомандующих – Михельсона, Прозоровского, Багратиона, Каменского и Кутузова. Его просил об этом Киселев, видимо, не оставивший надежды на то, что 2‑я армия все же вмешается в балканские дела, раз турки уже ввели войска в Дунайские княжества.

– Вы думаете, сербы подымутся? – Пушкин переводил взгляд с одного гостя на другого. Все только пожимали плечами.

– Вряд ли. Ипсилантия не так давно разбили при Галаце, – сообщил Пестель.

– Басни! Наговоры молдаван!

– Нимало, я это знаю наверное и могу рассказать вам подробности, если желаете.

Пушкин желал. Его голубые глаза сияли звездами, пока он слушал, как гетеристы четыре часа отбивали атаки турок. Истратив все боеприпасы, тридцать два последних защитника левого бастиона пробились через кольцо неприятелей клинками и уже в городе погибли все до последнего, а еще сорок пять удерживали центральный бастион до темноты, уложив не менее семисот турок. Перед рассветом они запалили фитили пушек, чтобы те выстрелили сами, потом бросили вперед свои бурки, заставив турок разрядить по ним ружья (старый прием клефтов[94]), и, пока те перезаряжали оружие, вырвались из окружения, но их осталось не более двух десятков.

– Ай да молодцы! – воскликнул Пушкин по окончании рассказа. – Что с того, если одно сражение проиграно? Нет, дело не погибло, оно еще только загорается! Что за люди эти клефты! Герои! Кстати, слышали вы сегодня ночью тревогу? Это бежали каторжники! Я ходил к ним прежде беседовать, и один из них, первостатейный разбойник, сказал мне вчера вечером: «Клетка надломлена, настанет ночь, а мы птицы ночные и вольные!» Я его не выдал. Ночью вдруг слышу – бьет барабан! Я скорее к острогу. Барабанщик, мальчик лет шестнадцати, лупит палочками что есть силы, а у него по лицу струится кровь, глаз вырван и висит на щеке – один из беглецов ударил его ножом! Сейчас снова пойду туда: узнаю, не попался ли мой приятель.

– Ох, не похвалит вас Инзов за такие знакомства! – погрозил ему пальцем Алексеев.

– Его знакомства ничем не лучше моих! Кто все эти высокопревосходительства, генералы и сенаторы, если не разбойники и воры? Только их никто не ловит да в острог не сажает, вот и вся разница.

По лицу Пестеля пробежала мимолетная тень, но этого никто не заметил.

* * *

– Поди, поди сюда, великий карбонари!

Смущенный таким обращением, Михаил Фонвизин все же подошел четким шагом к генералу Ермолову, который заключил его в объятия. Остальные гости, тоже приехавшие с визитом, поглядывали на них и перешептывались украдкой. Мишелю было слегка досадно, но не мог же он не явиться к своему бывшему командиру! Даже в газетах напечатали, что Ермолов, возвращаясь из Царского Села на усмиренный им Кавказ, почтил своим посещением древнюю столицу.

– Я ничего не хочу знать, что у вас делается, – шепнул Алексей Петрович на ухо Фонвизину, обхватив его рукою за плечи, – но скажу тебе, что он вас так боится, как бы я желал, чтобы он меня боялся.

Глава двенадцатая

Давно душой моей мятежной

Какой-то демон овладел,

И я зловещий мой удел,

Неотразимый, неизбежный,

В дали туманной усмотрел…

(А.И. Полежаев. «Осужденный»)

Лицо Охотникова было бледно. Доложив по всей форме о неожиданном смотре 32‑го егерского полка начальником штаба корпуса, он вдруг отвернулся и закашлялся. Приступ длился довольно долго; Охотников закрыл рот платком, его плечи судорожно вздрагивали. Смотреть на это было тягостно, Орлова кольнуло в левой груди. Однако принесенная Константином новость была еще тревожней: смотр? Почему без предупреждения? Что все это значит?

Два батальона 32‑го егерского всего месяц назад перевели из Аккермана в Измаил, люди только-только успели устроиться. Почему именно этот полк? И почему Сабанеев не счел нужным уведомить его об инспекции? – задавал себе Орлов одни и те же вопросы, чувствуя нарастающее раздражение.

Вскоре прискакал покрытый дорожной пылью полковник Непенин, чтобы представить генералу устный рапорт.

Смотр, разумеется, прошел неудовлетворительно. Генерал-майор Отто фон Вахтен был недоволен маршировкой, но совершенно пришел в ярость, когда ротный командир, которому он приказал немедленно высечь солдата, сбившегося с ноги, не стал повиноваться, сославшись на приказ Непенина, запрещавший наказывать за ошибки в учении, поскольку они не являются преступлениями. Вахтен закричал, что отменяет этот приказ и разрешает не только унтер-офицерам, но и капралам давать нерадивым солдатам до двадцати ударов.

Не выдержав, Орлов вскочил со своего места и заметался по кабинету, точно запертый в клетку тигр. Да как он смеет! Приказ полковника Непенина – всего лишь повторение приказа по дивизии! Вахтен в одном чине с Орловым, он не имеет права отменять его приказы! Велика важность, что он корпусной начальник штаба! Разве сам генерал Сабанеев, ныне командующий 6‑м пехотным корпусом, не предписывал ранее полковым командирам проявлять терпение и внушать солдатам во время ученья, чтó от них требуется, внятным растолкованием, а не палками и зуботычинами?

Подождав, пока Орлов немного успокоится, Непенин продолжил. Помимо маршировки, негодование Вахтена вызвала полковая школа взаимного обучения, где до сих пор используют прописи со словами «вольность», «равенство», «конституция», хотя их еще прошлой осенью было приказано изъять и истребить. Но самый жгучий гнев он излил на заведующего этой школой майора Раевского, который был за столом во время обеда и пытался объясниться. В глазах Вахтена, Раевский кругом виноват, совершенно распустил свой второй батальон, развлекается тем, что стреляет из пистолета в цель и приказал пошить для целой роты двухшовные сапоги за свой счет.

Михаил Федорович застыл, глядя на полковника в полнейшем удивлении. Но теперь у него в голове начало кое-что проясняться. Нелепость обвинений, возводимых на Раевского (который был всего лишь однофамильцем новой родни Орлова), ясно указывала на то, что на майора поступил донос. Недовольных им была масса, поскольку в конце минувшего года Непенин поручил ему расследовать причины побегов солдат из 2‑го батальона, стоявшего в Килии. Раевский доложил, что причина – самоуправство командиров: во 2‑й карабинерной роте подпоручик Нер своеручно и жестоко бил людей по зубам, в 4‑й егерской фельдфебель Садовский сверх того наказывал некоторых палками и тесаками, поручик Андреевский из 5‑й егерской назначал от ста до трехсот ударов, не внося соответствующих записей в штрафную книгу, а унтер-офицер Назарьев не только бил в зубы, но даже грыз солдат