Укрощение королевы - Грегори Филиппа

– Я удивлена тем, как быстро ты вернулась, – говорю я ей.

– Мне было приказано, – коротко отвечает она.

– Разве ты не искала уединения, чтобы оплакать свою утрату?

– Конечно, искала.

Я встаю со стула, стоявшего перед посеребренным зеркалом, и беру ее за руки.

– Екатерина, я была тебе другом с самого моего первого дня при дворе. Если ты не хочешь здесь быть, если хочешь вернуться домой, то я сделаю для тебя все, что в моих силах.

В ответ она грустно улыбается и отвечает:

– Я должна быть здесь. У меня просто нет выбора. Но я благодарна вам за доброту, Ваше Величество.

– Ты скучаешь по мужу? – спрашиваю я из чистого любопытства.

– Конечно, – отвечает она. – Он был мне как отец.

– Мне кажется, король тоже скучает по нему.

– Наверное, они всегда были вместе. Только я не жду, что он это покажет.

– Почему? Почему бы королю не показать, что он горюет по ушедшему другу?

Екатерина смотрит на меня так, словно я спрашиваю ее о чем-то очевидном.

– Потому что король не выносит горя, – просто отвечает она. – Он не умеет горевать и не терпит проявления этого чувства. Оно вызывает в нем только злость. Король никогда не простит Чарльза за то, что тот его покинул. Если я хочу сохранить за собою расположение короля и гарантировать наследие моим сыновьям, мне придется искупить предательство Чарльза, который его покинул. Я не могу показывать своего горя, иначе это напомнит ему о его собственном.

– Но он же умер! – Я не верю своим ушам. – Он же не намеренно оставил короля, он просто умер!

Она медленно и очень грустно улыбается.

– Полагаю, если ты – король Англии, то считаешь, что жизни всех людей посвящены тебе. А те, кто умирают, – те просто тебя подводят.

Я не хочу верить в мрачные предостережения Нэн, предпочитая воспринимать фальшивые улыбки Екатерины как признак мира во дворе, который в кои-то веки не раздираем распрями и интригами, как символ Божьей благодати, сошедшей на Англию солнечными лучами и золотой листвой на деревьях, которыми поросли долины, лежащие вдоль русла реки.

Королевство пребывает в покое. Из Франции приходят вести о том, что они ничего не планируют против нас, сезон боев подходит к концу, и Томасу удается пережить еще один опасный год. Наступает блаженный период конца лета. Каждый день начинается ярким восходом и заканчивается не менее ярким закатом. Стены дворца золотятся от солнечных лучей, отраженных рекой. Генрих наслаждается возвращением доброго здравия. Слуги каждое утро помогают ему сесть верхом, и мы охотимся вместе – скачем по пологим равнинам, по залитым водой низинам вдоль реки… И мне начинает казаться, что я замужем за своим ровесником, когда огромный жеребец короля обгоняет моего и он проносится мимо, крича, как мальчишка.

Рана на его ноге туго забинтована, и Генрих может гулять, пусть хромая, но самостоятельно, нуждаясь в помощи только на ступенях, которые ведут из приемной в его комнаты, куда я прихожу к нему через день.

– Мы счастливы, – как-то говорит он мне, словно делая официальное заявление, когда я сажусь возле камина, где король восседает на новом усиленном кресле. Я удивляюсь официальности его тона и не сдерживаю смешок.

– Вот пройдешь, как я, сквозь невзгоды и испытания и научишься ценить хороший день, хорошую пору, – поясняет он. – Клянусь тебе, милая моя, я никогда не любил жену сильнее, чем люблю тебя, и не знал большего счастья, чем испытываю сейчас.

«Вот тебе и предчувствия, Нэн», – думаю я.

– Я очень рада, милорд, – отвечаю я, и это чистейшая правда. – Если я могу вам угодить, то я воистину счастливейшая из женщин Англии. Хотя до меня доходят разные слухи…

– Какие слухи? – требует он ответа, и я вижу, как сходятся на переносице его светлые брови.

– Говорят, вы хотите сменить королеву, – говорю я, рискуя озвучить опасения Нэн.

Король смеется и отмахивается.

– Слухи будут всегда, – говорит он. – Пока у мужчин растут амбициозные дочери, слухи будут неиссякаемы.

– Я рада, что они беспочвенны.

– Ну разумеется, это глупости. Всего лишь выставление желаемого за действительное и чистой воды зависть твоей красоте.

– Тогда я счастлива.

– И дети здоровы и полны жизни, – говорит Генрих, продолжая перечислять свои благословения. – И королевство в мире, хоть и обнищало. И наконец-то в моем дворе воцарился мир и покой, когда наши непримиримые противники епископы взяли перерыв в поединках, разъехавшись на лето.

– Господь улыбается, глядя на своих праведников, – говорю я.

– Я видел твои переводы, – он продолжает говорить все тем же тоном самоуверенной похвалы. – И я был доволен, Кейт. Ты хорошо потрудилась, и теперь все видят, как я повлиял на твое развитие и духовный рост.

Меня сковывает приступ страха.

– Мои переводы? – переспрашиваю я.

– Твои молитвы, – говорит он. – Все правильно, мужу должно и лестно иметь жену, которая проводит время в молитвах.

– Ваше Величество оказали мне великую честь своим вниманием, – лепечу я.

– Я просмотрел их, – продолжает король. – И спросил Кранмера, что он о них думает. И Кранмер их похвалил. Для женщины это весьма недурная работа. Он даже обвинил меня в том, что я тебе помогал, но я сказал: «Нет, нет, это полностью ее заслуга». Так что тебе следует поместить на молитвенник свое имя, Кейт. Авторство должно принадлежать королевскому дому. У кого еще из королей христианского мира такая образованная жена? У Франциска Французского жена не ученый и не женщина!

– Я готова поставить свое имя на молитвенник лишь в знак своей безмерной благодарности вам, – осторожно отвечаю я.

– Так и сделай, – спокойно говорит Генрих. – Мне очень повезло. Существует только две вещи, которые беспокоят меня, но ни одна из них не представляет собой ничего, стоящего переживаний. – Он поудобнее устраивается на кресле, а я подвигаю поближе к его руке блюдо с бисквитами и вином.

– Что это за вещи, милорд?

– Булонь, – тяжело отвечает он. – После всех подвигов и отваги, потребовавшейся для ее захвата, Совет желает, чтобы я вернул ее французам. Но я никогда этого не сделаю. Я отправил Генри Говарда туда на смену отцу, чтобы он всех убедил в том, что мы ее удержим.

– А ему удастся их в этом убедить?

– О, он клянется, что не уйдет из этого города, и заявляет, что само предложение сделать это уже считает бесчестием, – посмеивается Генрих. – А его отец все шепчет мне на ухо, что он еще мальчишка, который должен вернуться домой и жить так, как ему велит отец… Обожаю, когда вздорят отец с сыном. Это так облегчает мне жизнь: они танцуют под разные мелодии, но и ту и другую наигрываю им я.

Я пытаюсь улыбнуться.

– Но как вы знаете, кто из них достоин веры?

В ответ король постукивает пальцем по крылу носа, как бы намекая на свои ум и хитрость.

– Никак, и в этом весь секрет. Я слушаю сначала одного, потом другого и даю каждому из них поверить в то, что я склоняюсь на его сторону. А потом внимательно слушаю их перебранку и выбираю.

– Но это же настраивает отца против сына, – говорю я. – И вашего главнокомандующего во Франции против вашего Тайного совета, что раздирает королевство на две части.

– Тем лучше, потому что так им будет сложнее плести против меня интриги. В общем, я не могу вернуть Булонь Франции, что бы там ни хотел Тайный совет, потому что Карл Испанский настаивает на том, чтобы я держал этот город за собой и чтобы мы не заключали мира с Францией. Мне приходится также стравливать Испанию и Францию, как двух псов. И поддерживать их боевой настрой.

– А что стало второй причиной для вашего волнения? – тихо спрашиваю я.

– Хвала небесам, это просто незначительные сложности. Ничего серьезного. В Портсмуте чума.

– Чума?

– Да, косит моих матросов, помоги им Господь. Конечно же, им придется нелегко. Моряки живут на судах или в самом дешевом жилье этого несчастного городка; капитанам и боцманам немного легче. Они там все сидят друг у дружки на головах, да еще эти болота – постоянный источник заразы… Когда она доходит до моих новых замков, солдаты мрут там, как мухи.