Носорог для Папы Римского - Лоуренс Норфолк

— Сегодня днем…

А, эта игра. Сегодня днем… Что ему предложить? Сегодня днем они стояли там в одних сорочках, и лицо у маленькой черномазой все еще подергивалось, когда он ворвался в комнату… Ему хочется узнать об этом побольше. О ванне? Да, расскажи ему о ванне, о паре, пахнущем лепестками роз, о теле девчонки, о поте, сбегающем по нему. Конечно, ему хочется побольше услышать и о девчонке, о ее оцепенелом молчании, о ее черноте, но спросить об этом впрямую он не смеет… Так что она развертывает все это перед ним, сопровождая свои «И тогда…» и «Так что я…» сдержанными вздохами. Наполовину выдуманное воспоминание и саму ее возбуждает — голос у нее слабеет, а слова застревают в горле, когда девчонка делает ей вот так, а сама она делает ей вот этак…

Внезапно он в нее входит. У нее перехватывает дыхание, и она умолкает посреди фразы. Он замирает, почти каменеет, прежде чем начать двигаться назад — медленно и упруго, будто натягивают тетиву или цыпленка снимают с вертела, — и она размягчается, куда-то уплывая. Она уходит от него и снова зовет его к себе или же представляет себе что-нибудь — все перемешано и бессмысленно, являясь частью ее ухода: белье, что колышется под легким ветерком, пара лошадей, призывно ржущих на привязи, доносящийся откуда-то смех, крошечная ложечка, позвякивающая в серебряном кубке, перезвон колоколов, лицо Христа, запах красных и желтых роз, кресло Колонны, покачивающееся по мере продвижения по галерее, смеющиеся над ней люди, шлепок по заду, угольно-черный глаз девчонки, приникший к щели в полу мансарды и наблюдающий, как она изгибается ради его удовольствия и, стеная, качается из стороны в сторону. Он трудится усердно: его тело постоянно шлепается о ее собственное. Потом она чувствует, как он дергается и дрожит. Дело сделано, он кончил.

Невесть откуда приходящий сквозняк через неравномерные промежутки времени играет со свечой, стоящей возле их кровати, и тогда пламя кренится и снова выпрямляется, пока весь воск не оплавляется, лужицей собираясь в блюдце. Слишком поздно, думает она, поворачиваясь к своему любовнику. Тот дремлет, то соскальзывая в сон, то выплывая из него. Она забавляется тем, что накручивает себе на мизинец то одну, то другую скользкую прядь лобковых волос. Он замирает, а его семя тем временем тонкими струйками стекает у нее между бедер — не очень-то приятное ощущение. Он вдруг открывает глаза, отвечая на ее взгляд. Она замечает, что его орган все еще наполовину тверд.

— А кто такая эта рыжеволосая? — спрашивает он, разрушая сонливую тишину.

— Жена Вителли?

Вместо ответа он просто продолжает на нее смотреть. Раньше он так не вел разговор.

— Она была под опекой то ли его брата, то ли кузена. Вителли женился на ней, когда она достигла совершеннолетия.

— Там о ней ходили всякие пересуды…

— Люди неосторожны. Как и она сама. Вителли во всем ей потакает.

Снова воцаряется вопросительное молчание.

— Предпочитает своей постели какой-нибудь мешок: ей чем ниже, тем и лучше. Кое-кто называет ее шлюхой, а некоторые утверждают, что на самом деле тон всему этому задает сам рогоносец.

— Вителли?

— Может быть, он от ее амуров получает столько же удовольствия, сколько и она сама. Она молода, он стар… Хотя я не уверена, что эти дела стоит называть амурами, — ловко ввертывает она, угадывая его настроение.

— Почему же нет?

Теперь он весь обратился в слух — сна ни в одном глазу. Она смотрит вниз. Член у него затвердел, сделавшись жестким, как кол.

— А ты знаешь, какое у нее прозвище? В некоторых кругах, и здесь и в Болонье, где служит Вителли, синьора Вителли известна как Всадница. А порой ее называют и Кровавой Всадницей…

— Что-то я не улавливаю смысла.

Она ласкает его, ухватив за комель и медленно водя рукой то вверх, то вниз. Я не улавливаю…

— Ей доставляет удовольствие носить шпоры.

Это застает ее врасплох: после единственного предупреждения, заключающегося в высоком сдавленном вопле, их обоих забрызгивает внезапная струя. Вич корчится и стонет. «Ну-ну», — успокоительно бормочет она, скользя кончиком мягкого своего языка вниз по его груди и животу, смутно припоминая когда-то слышанную ею шутку об испанских наездниках, — мол, раз забравшись в седло, они проводят в нем дни напролет. Маленькие расплавленные бисеринки, кисловато-сладкие. Она слизывает их, оставляя широкую влажную полосу, холодно-горячую стрелу, указывающую на его пах. Легонько на нее дуя, она чувствует, что бедра его раздвигаются. Ее волосы касаются головки члена, пожалуй, такого же твердого, как прежде.

— Шпоры, мой посол, лишь одна из версий…

Она изворачивается, чтобы обхватить его член ртом.

— Одна из версий? Это как понимать? — доносится до нее его хриплый голос.

Но когда она пытается приподняться, чтобы ответить, его рука снова толкает ее вниз. Она чуть не задыхается, а потом снова принимается за работу, искусно и терпеливо. Где-то за окном церковный колокол звонит к поздней мессе. По булыжникам цокает лошадь. Голова ее покоится у него на животе, и они нашли ритм, лениво двигаясь друг навстречу другу. Потом стук копыт прекращается. Мгновением позже прекращает свои движения и посол. Она вопросительно приподнимает голову, и на этот раз он не толкает ее обратно. Нет, он садится, и оба прислушиваются. Лошадь всхрапывает. Снаружи спешивается всадник. Посол вдруг выскальзывает из-под нее, и она понемногу догадывается, в чем дело. В ее голосе проскальзывают жалобные нотки, которые никак не убрать.

— Опять он? Посреди ночи?

Он кивает и принимается влезать в свои лосины. Член у него по-прежнему напряжен, но он о нем позабыл.

— Вели ему подождать, — настаивает она.

— Это невозможно.

— Тогда скажи мне…

— Не могу, — обрывает он ее. — Не сейчас. — Он уже у дверей. — Спи. Я разбужу тебя, когда мы со всем разберемся.

Она слышит, как мягко шлепают по лестнице его обтянутые чулками ступни, как отодвигаются задвижки, как скрежещет в замочной скважине ключ. Потом из прихожей до нее доносится приглушенное бормотание — обмен приветствиями.

Теперь они проследуют в буфетную: вот все, что ей известно. С той поры, как год пошел на убыль, состоялись пять или шесть таких же ночных встреч. Она сама сказала как-то: «Мой дом полностью в твоем распоряжении». В последнее время Вич стал внимательнее, заботливее, справлялся о ее долгах и при случае даже оплачивал их. Теперь он сопровождал ее в общественных местах, где прежде предпочитал появляться один, время от времени позволял себе провести в ее постели всю ночь напролет, тогда как раньше, поимев ее, имел обыкновение театрально вскакивать, притворяясь, что его ждет неотложное дело в посольстве. Даже любовью с ней он стал заниматься более изысканно. Тем не менее в каком-то смысле — это чувствовалось — он от нее отдалился.

Поначалу она принималась зевать и делалась подчеркнуто равнодушной, когда он свободно разглагольствовал о своих занятиях. Это лишь поощряло его к тому, чтобы еще больше облегчать душу, рассказывая об испытываемой им неприязни к своему увертливому секретарю, Антонио, о тревоге, которую внушал ему Диего, злобного вида вояка, приставленный к нему в прошлом году, о нечестности слуг, о мелких унижениях, доставляемых кардиналами, другими церковниками, папскими бюрократами и даже их повелителем, самим Папой. Изможденный, взволнованный, неосмотрительный, он изливал все свои горести в приступах раздражения или во внезапных вспышках бессмысленной ярости. Но отдаленным от нее он тогда не был. Это было для нее внове, точнее, стало заметно недавно, несколько месяцев назад, и то лишь по изящным оборотам фраз, которыми он ее с тех пор удостаивал. Он понимал, что она все понимает.

Так что сейчас, когда она сдергивает с постели простыню, чтобы обмотаться ею, и на цыпочках направляется к двери, совсем не любопытство заставляет ее спускаться по лестнице, потому что вряд ли что-то могло интересовать ее меньше, нежели то, что именно они обсуждают. И вовсе не какая-нибудь обида ведет ее мимо поленницы, уложенной в передней, и редко используемых кастрюль, подвешенных высоко на стене, которые так отдраены песком, что тусклое лунное сияние, проникающее через зарешеченную фрамугу над дверью, отражается в них и как бы удваивается. Ни разу на протяжении всех месяцев, приведших к нынешней ночи, она не ощущала в его сдержанности пренебрежения к ней. Она вспоминала неотесанных мелких аристократишек из окрестностей, обыкновенно наводнявших город в пасхальную неделю, краснолицых простаков с большими сердцами, которых она в целости и сохранности сопровождала по римским невидимым лабиринтам, через неописуемые таинственные места. Синьор Дерьмоглот, граф Кошель-Нараспашку. Желторотики, легкая добыча для шлюх Рипетты, для их сутенеров, для карманников Навоны, для маклаков, толкущихся в соборе Святого Петра. Она же опекала их, оберегала, безопасно доставляла из церкви в какой-нибудь трактир, в постель. Трудясь с каждым изо всех сил, насыщая их душу, желудок и член, в конце концов она отправляла их восвояси как завоевателей Рима, нежно маша рукой на прощание. Они, ее любовнички, были совершенно невинными недотепами. Вич же хотел знать больше, чем его любовница… вот глупец. Он сделался слишком искушен, говорит она себе. Или думает, что сделался.