Нетронутая суть - Тилли Коул

Воздух пропитался резким запахом крови. Я смотрел и смотрел на Мишель на полу, глаза были открыты, но ее не было. Громкий крик вырвался из моего тела. И затем я закричал. Я закричал так громко. Так чертовски громко на этого придурка, который мог сделать это с другим человеком.

Я ненавидел его. Я ненавидел Хуана Гарсию всем, чем я был. Всем, за что он боролся, и всем, что он делал.

Дверь в комнату открылась, и вошел нацист. Гнев сменил печаль, которую я чувствовал. Мои руки дрожали на сиденье. «Где он ?» — прорычал я.

Глаза нациста расширились, когда он увидел Мишель. «Ты облажалась», — злорадствовал он. «У босса были планы на нее». Пульс в моем горле забился. Он пожал плечами, а затем посмотрел на Ковбоя. «Он будет использовать только тебя».

Я замер и резко повернулся к Ковбою. Его челюсти были сжаты. Я почувствовал, как кровь отлила от моего лица. Он собирался убить его. Хуан собирался очень медленно убить Ковбоя у меня на глазах. Точно так же, как он собирался сделать с Мишель, прежде чем она покончила со своей собственной жизнью, полной страданий.

«Не трогай его», — прорычал я, когда нацист приблизился к Ковбою. В его руке снова был нож.

«О, я собираюсь его потрогать». Нацист остановился перед Ковбоем. «Я был разочарован, когда узнал, что получил только тебя». Он покрутил нож в руке. «Мне сказали, что я получу дворнягу». Моя кровь превратилась в лед. Связанные руки Ковбоя сжались в кулаки за его спиной. Нацист заметил это. Он взглянул на меня, затем на Ковбоя и спросил его: «Ты не только любитель енотов, но и педик?»

В голубых глазах Ковбоя вспыхнул огонь. «Да», — ответил он с вызовом. «Обожаю сосать член так же сильно, как люблю лизать киску».

Губы нациста скривились от отвращения. «Как будто быть педиком недостаточно плохо, ты решил сосать черный член».

Ковбой улыбнулся, по-настоящему широко улыбнувшись, кровь текла из его ран и капала по подбородку. «Пытался белым». Нацист замер. «Они были недостаточно большими, чтобы заполнить мой рот так, как я хочу».

«Ковбой», — прошептал я, умоляя его не злить этого придурка.

Нацист наклонился и протянул нож. «Тебе нравится трахать слабую, коррумпированную расу... тогда мы дадим всем об этом знать». Мое сердце ушло в пятки, когда нацист подошел к Ковбою сзади и разрезал его порез, затем рубашку, обнажив грудь. Нацист толкнул голову Ковбоя вперед и вонзил нож в верхнюю часть его позвоночника.

«Нет!» — закричал я, думая, что он собирается ударить его ножом. Вместо этого этот садист-ублюдок начал резать. «Отстань от него!» — закричал я, когда глаза Ковбоя вспыхнули, а зубы стиснулись, когда нож вонзил его в плоть. Руки нациста, его татуировки «SS» и «88» были запятнаны кровью Ковбоя.

Ковбой затрясся, когда боль явно стала невыносимой. Нацист отступил назад, любуясь своей работой. «Я передам твоему клубу сообщение, что никто не имеет с нами дела». Он пожал плечами. «Твое тело это обеспечит». Он улыбнулся кривой, холодной улыбкой. «Это лезвие «23/2», воткнутое тебе в спину, показывает, что ты любишь черных». Он покачал головой, а затем плюнул в рану. «Расы не должны смешиваться. Белая кровь ослабляется енотами».

Ковбой хотел что-то сказать, но я не хотел, чтобы этот придурок причинил ему еще больше боли, поэтому вмешался. «Тогда тебе лучше пометить и меня».

Нацист посмотрел на меня. Я поднял подбородок. «Сиа», — предупредил Ковбой.

«Я влюблена в мужчину смешанной расы». По лицу Ковбоя я поняла, что он взбешён тем, что я только что сделала. Но я тоже уставилась на него. «Я тоже влюблена в тебя».

« Шер », — сказал он хриплым голосом.

Я посмотрел на нациста. «Если ты пометишь его тем, что, черт возьми, означает этот номер, то тебе лучше сделать то же самое со мной». Я улыбнулся.

Нацист подошел ко мне. «У меня приказ сделать татуировку Гарсии Клеймо на тебе». Черная роза. Нацист пожал плечами. «Я могу сделать и то, и другое».

Он подошел ко мне сзади и прижал мою голову к земле. Я прикусила язык, чувствуя вкус крови во рту, когда был сделан первый надрез. Я выдержала яростный взгляд Ковбоя, пока боль почти заставляла меня блевать. И я представила себе лицо Хаша. Как одиночество, которое так долго жило в нем, исчезало, когда он был с нами. Где он был. С нами. Его дом.

«Двадцать три», — сказал нацист, когда мое тело начало трястись, адреналин хлынул через меня. «Это буквенное число для «W», что означает белый. Два — это буквенное число для…»

«Б», — вскрикнул я, и сдерживаемый вздох вырвался изо рта.

«Это для черных», — закончил он. «23/2, для тех, кто трахает низшую расу. Смешивает кровь и создает уродов, которые никогда не должны рождаться».

Я думал о Хаше и о том, что он не был уродом. Что он не был мерзостью, дворнягой или полукровкой. Наоборот, он был совершенством. Один из самых благородных людей, которых я когда-либо встречал, но сломленный такими ублюдками, как этот нацист. Изуродованный, с такой низкой самооценкой, что моя душа плакала из-за всего, что он пережил... ежедневная ненависть, которую он терпел просто за свое существование.

Нацист отодвинулся от меня, давая мне передышку от жгучей боли лезвия. Я хватал ртом воздух, мое тело немедленно истощалось. Нацист двинулся к двери и ушел. Моя голова опустилась, но когда я посмотрел на пол, я увидел Мишель, или девушку, которая раньше была Мишель, лежащую безжизненно. Я поднял глаза и увидел Ковбоя, избитого и сломленного, с пепельным лицом, но его подбородок все еще был поднят. Непокорный до конца.

« Шер », — прохрипел он. «Мне жаль». Мука от наблюдения за тем, как мне больно, была очевидна в его сломанном голосе. Я уставилась на этого мужчину, половину дуэта, который ворвался в мою жизнь, превратив мою постоянную ночь в только сладкие летние дни. И я почувствовала, как сила, которую я так старалась передать, ускользает, как масло с горячего ножа.

Потому что этот человек, этот Добродушный каджун с умным ртом и нахальным подмигиванием, собирался быть отнятым у меня. Лишенным жизни из-за мужчины, которого я встретил, когда мне было семнадцать. Мужчина, который не мог выносить проигрыши и был готов на все, чтобы победить.

« Мне жаль». Я взглянул на дверь, размышляя, сколько времени у меня осталось до того,