Современная английская повесть - Стэн Барстоу

приехали так поздно, виноват был Джерими. Сначала его никак не удавалось вытащить из дому, потом пришлось долго уламывать, пока он соизволил попросить у дворецкого ключ. А потом он ковырялся возле чугунной калитки, делая вид, будто не может ее отпереть. И вот снасти заброшены — и никакого толку. Сиди, гляди, как пучками уходит в глубину солнечный свет, зевай на диких голубей, взмывающих в небо. Эндрю опять почувствовал, что Джерими начинает скучать. Расслабляющая скука, как болезнь, передавалась и ему, подрывая его волю.

— Куу-и! Куу-и!

На этот раз звала сама девочка, видимо переняв у сестры-австралийки завезенный из другого полушария клич. Она стояла на мостках по ту сторону озера, ее блузка и бледное лицо светились в тени деревьев. Они замахали руками, надеясь, что она поймет и уйдет.

— Покатайте меня.

— Нельзя. Мы рыбу удим.

— Ну покатайте. Пожалуйста.

— Ты распугаешь рыбу! — крикнул ей Эндрю.

— И потопишь лодку, — сказал Джерими. — Потому что ты толстая как бочка, — прибавил он тихо.

— Что? Мне не слышно.

Оба прыснули и шепотом повторили в один голос:

— Толстая как бочка.

— Пожалуйста. Возьмите меня покататься.

— Нет. — Эндрю в душе уже изнывал от стыда и жалости и был готов уступить. Но в присутствии Джерими проще было дурачиться с ним вдвоем.

— Свиньи вы, вот и все, — сказала Роина. Рядом с нею возникла фигура в темно-синем — сестра Партридж. Некоторое время они с Ройной ожесточенно пререкались о чем-то и наконец вдвоем удалились под своды буков.

Когда Роина ушла, мальчики первые минуты сидели, старательно пряча друг от друга глаза. Эндрю погрустнел. Все в этой девочке, от некрасивых кос до горчичного цвета чулок, собирающихся в гармошку на круглых коленках, пробуждало в нем виноватую и сладкую печаль, точно пение покаянных псалмов во время воскресной вечерни.

Немного погодя возле лодки раздался плеск, и среди водорослей вынырнула на поверхность бутылка из-под имбирного ситро.

— Ну и очень глупо.

— Уа-уа. Может, еще поплачешь? — Джерими изогнулся, поворачиваясь к нему лицом. — Кто ты такой, интересно знать, чтобы тут распоряжаться?

Он схватил весло и зашлепал им по воде. Отдаваясь от скал, шум вспугнул стаю голубей.

— Ты зачем это делаешь?

Джерими что-то пробурчал себе под нос.

— Не слышу. Так зачем?

— Потому что ты дрянь, вот зачем. От тебя вонь идет.

Эндрю начал сматывать леску. Джерими неспроста так взбеленился очевидно, после прихода девочки и того приема, который они ей оказали, его тоже мучили совесть и досада.

— Признался бы лучше, что воняешь, и дело с концом.

— Ничего подобного.

— Воняешь, это всем известно. Кто портит воздух в раздевалке так, что невозможно дышать? Недаром кто-то сказал как раз в этом триместре, я сам слышал: «Не пойду я туда, опять там этот плебей пукнул».

— Поплыли назад.

— Это я буду решать, плыть нам назад или нет, плебей несчастный. Чьи друзья дали нам эту лодку? Мои. У тебя нет друзей.

Эндрю стал развинчивать удочку. Что-то жгло и застилало ему глаза.

— Нет у тебя друзей и быть не может, потому что ты — плебей. И живешь ты в конуре. И мать у тебя — быдло. Помнишь, она нам позвонила на днях? Ну, так знай — у нас все решили, что это кто-нибудь из кухаркиных знакомых.

По представлениям, бытующим в Чолгроув-парке, Джерими, нападая на него, прошел три ступени. Тебе могли сказать грубость, это считалось простительным — мало ли кто в каких выражениях предпочитает объясняться. Могли даже обозвать плебеем — предположим, ты в данном частном случае заслужил это своим поведением. Но оскорбить при тебе твоих родителей значило переступить границы дозволенного. Джерими умышленно нарушил табу, и, значит, отныне между ними все кончено.

Очень скоро выяснилось, что это ставит их в довольно затруднительное положение. Они сидели на середине озера, всем своим существом, до кончиков пальцев, ощущая черную глубину под собою и расстояние, добрых сто ярдов, отделяющее их от грота.

Не говоря ни слова, они погнали лодку к берегу мелкими, частыми гребками, стряхивая с весел стебли кувшинок; завели ее под утес. Вдвоем вытащили на сушу. У Эндрю оставалось пять живцов. Он затопил жестянку на мелком месте у берега, чтобы сквозь дырочки, проделанные в крышке, внутрь заливалась вода. Джерими немедленно направился к калитке и ничего не видел. Как и прежде, он не мог справиться с тугим замком и снова передал ключ Эндрю. Заслонив собой чугунную калитку, Эндрю повернул ключ туда и обратно, так и не щелкнув запором. И подсунул под калитку камень: со стороны будет похоже, что заперто, но, когда понадобится, он без труда ее откроет.

Возле дома Джерими задержался, чтобы вернуть ключ дворецкому.

Эндрю помедлил минутку и, удостоверясь, что его едва ли услышат, бросил ему вслед: «До свиданья». Странно было ехать домой одному в послеполуденный пустынный час, словно вступая в новую, суровую пору жизни. В следующем триместре, встречаясь в Чолгроув-парке, они с Джерими уже не будут разговаривать. Это не повлечет за собой особых осложнений, поскольку с самого начала они всегда принадлежали к разным компаниям, да и потом, по школьным неписаным законам, если кто-нибудь проводил вместе время на каникулах, в этом стеснялись признаваться.

Парадная дверь в «Брейсайде» оказалась заперта на цепочку; приоткрыв ее, Эндрю позвал мать.

Через несколько минут она спустилась к нему, в халате.

— А я-то думаю — кто бы это мог быть? Я прилегла отдохнуть. По-моему, ты говорил, что едешь на целый день.

— Клева не было. Слишком жарко.

Она молча отворила дверь.

Надеясь задобрить ее, он прибавил:

— Мы с Джерими Кэткартом поругались.

Она не отозвалась и отвернулась от него, плотнее запахнув на себе халат.

— Поесть ничего нету?

— Можешь взять печенье. Тебе сейчас полагается быть на свежем воздухе.

— Ладно, ухожу. Мне самому мало радости торчать в этой конуре.

Его дерзость, судя по всему, также не произвела особого впечатления. Эндрю взял себе на кухне горсть сухого имбирного печенья. Немного потоптался без дела, озадаченный ее непривычным молчанием, и, подкидывая ногою камешек, поплелся по дорожке со двора. Его провожало все то же нерушимое молчание, он услышал только, как она опять закрыла дверь на цепочку.

У рекламы «Боврила» он перешел на другую сторону шоссе и поднялся к спортплощадке. Здесь, неожиданно для сельского приволья, все было оборудовано по-городскому: парковые скамейки, яма для прыжков, качели и темно-зеленая раздевалка из рифленого железа на краю крикетного поля. Все вокруг было обшарпано, испачкано, захватано руками, повсюду валялись втоптанные в землю окурки, бумажки от конфет.

На поле несколько мальчиков играли в