Части целого - Стив Тольц

— Знаешь, в чем твоя проблема? — спросила Анук, когда отец рассказал ей историю своей жизни. — Ты переформулируешь собственные старые мысли. Ты это сознаешь? Цитируешь самого себя, а твой единственный друг — подлый подхалим Эдди — готов соглашаться с каждым твоим словом. Но там, где тебя могут оспорить, ты молчишь о своих идеях. Развиваешь их самому себе и поздравляешь себя с тем, что согласен со всем, что говоришь.

Она продолжала в том же духе, и по мере того как в течение следующих месяцев я болезненно втискивался в подростковый возраст и мои связи с отцом ослабевали, словно страдали остеопорозом, стала метить в меня. Теперь она изливала желчь не только на мысли, надежды и самооценку отца, но и на все, что касалось меня. Она сказала мне, что у меня достаточно привлекательная внешность, чтобы заинтересовать двадцать два процента женского населения. Я решил, что цифра довольно печальная, можно сказать, омерзительная. И лишь научившись распознавать одиноких мужчин по лицам, понял, что двадцать два процента — потрясающий успех. Легионы уродливых, отчаянно одиноких и безнадежно несчастных психопатов могут рассчитывать максимум на два — таких целые армии, и за мои двадцать два каждый из них, не задумываясь, пошел бы на убийство.

И еще она разносила меня за то, что я не обращал внимания на вторую стайку рыб.

Дело в том, что банковский счет отца стал снова увеличиваться, и он, огорчившись из-за убийства (или самоубийства) прежних рыбешек, купил трех новых — на этот раз золотых, видимо, полагая, что трудности владельца напрямую зависят от породы и первая неудача постигла нас из-за того, что он приобрел рыб, которые оказались мне не по зубам. По его мнению, золотые рыбки обладали дополнительными колесиками, как у велосипеда для самых маленьких, и держались так стойко, что их не могли уморить даже самые неумелые хозяева.

Ничего подобного: я избавился и от этих рыб, но на этот раз не перекармливая, а недокармливая их. Они умерли от голода. Но мы продолжали спорить до самого дня смерти отца, чья в этом вина. Я неделю гостил у своего приятеля Чарли и, клянусь Богом, когда уходил из дома, попросил отца: «Не забывай кормить рыбок». Отец вспоминал этот эпизод совершенно по-другому. В его памяти отложилось, что перед тем как закрыть за собой дверь, я сказал только «Пока!». Как бы то ни было, за неделю моего отсутствия рыбы погибли от жесточайшего истощения, но в отличие от людей в подобных ситуациях не стали заниматься поеданием друг друга. Просто позволили себе угаснуть.

Анук приняла сторону отца, и я отметил, что это был единственный случай, когда он воспользовался плодами перемирия, объединившись с ней против меня. Должен сказать, их союз меня озадачил. Они нисколько не подходили друг другу, словно высаженные на необитаемый остров раввин и заводчик питбулей. Незнакомцы, вынужденные объединиться во время кризиса, только кризис отца и Анук был безымянным и не имел ни начала, ни конца.

Через год после того как Анук поступила к нам на работу, отцу неожиданно позвонили.

— Смеетесь? — ответил он. — Ни за что! Ни при каких обстоятельствах! Даже если вы меня похитите и станете пытать! Сколько на круг? Отлично. Да, да, согласен. Когда приступать?

Новость была хорошей. Американская кинокомпания прослышала про Терри Дина и решила превратить историю его жизни в голливудский боевик. Компания хотела, чтобы отец выступил консультантом и помог избежать неточностей, хотя действие фильма перенесли в США, а героем стал покойный бейсболист, который явился из ада отомстить товарищам за то, что те забили его до смерти.

Похоже, отец получил шанс заработать на воспоминаниях хорошие деньги, но почему именно сейчас? В Австралии на эту тему вышли два фильма — с множеством ошибок, и отец в обоих случаях отказался от сотрудничества. Так почему теперь сдался? Откуда эта готовность заработать на мертвом родственнике? Это был очередной тревожный внезапный поворот на сто восемьдесят градусов — в обмен на щедрый чек писатель мог прийти, брать соскобы с отцовского мозга и изучать, что у него внутри. Анук обладала сверхъестественным даром видеть в яблоке червя и тут же сказала:

— Знаешь, в чем твоя проблема? Ты живешь в тени своего брата.

И когда на следующей неделе в нашу квартиру весело ворвался двадцатитрехлетний, жующий резинку писатель и попросил:

— Так расскажите, каким был Терри Дин в детстве, — отец схватил его за рукава рубашки и вышвырнул за дверь. За ним последовал его ноутбук. Пришлось являться в суд, в результате чего «новая работа» стоила отцу четыре тысячи долларов и несколько нежелательных публикаций.

— Знаешь, в чем твоя проблема? — спросила в тот вечер Анук. — Ты фанатик, но фанатик по отношению вообще ко всему. Не понимаешь? Ты размазываешь свой фанатизм слишком широко и слишком тонким слоем.

Но наши истинные проблемы заключались в другом. Невозможно блаженно плыть в слепящей дымке, когда рядом стоят и кричат: «Это вожделение! Это гордыня! Это праздность! Это пагубная привычка! Это пессимизм! Это ревность! Это „виноград зелен“!» Анук ломала нашу глубоко укоренившуюся традицию ходить неспешными, никуда не ведущими кругами, где центром была наша вызывающая клаустрофобию квартира. Мы знали единственный способ, как продвинуться вперед: шагнуть навстречу нашим мелочным желаниям и при этом громко пыхтеть, чтобы привлечь к себе внимание. А бесконечно оптимистичная Анук хотела превратить такие творения, как мы, в совершенные существа! Желала, чтобы мы стали тактичными, предупредительными, сознательными, нравственными, сильными, относящимися к другим с состраданием, преданными, бескорыстными и отважными. И не отступала, пока мы не приобрели достойную сожаления привычку обращать внимание на все, что делаем и говорим.

Через несколько месяцев ее дотошной надоедливости и капания на макушку мы больше не пользовались пластиковыми пакетами и редко ели что-нибудь с кровью. Мы подписывали всякого рода петиции, присоединялись к бесполезным протестам, вдыхали фимиам, складывались в трудновыполнимых позах йоги — все ради того, чтобы подняться на вершину самосовершенствования. Но были и перемены, которых мы вовсе не хотели, — стремительные провалы в ущелье. Благодаря Анук мы жили в вечном страхе перед самими собой. Кто бы первым ни приравнял самопознание к изменению, он не уважает человеческую слабость, и его необходимо срочно отыскать и предать смерти. Объясню почему: Анук обозначила наши проблемы, но у нее не было ни средств, ни технологий бороться с ними. И мы, конечно, тоже понятия не имели, как это делать. Следовательно, из-за Анук мы не только остались с грузом наших прежних проблем, но нас отягощало ужасное бремя — сознание, что это наши проблемы. И это порождало новые проблемы.

III

С моим отцом явно было что-то неладно. Он плакал. Плакал в спальне. Я слышал сквозь стены его рыдания. Слышал, как он расхаживает по одному и тому же месту. Почему он плакал? Раньше я никогда не слышал, чтобы он плакал. Думал, он не обладает такой способностью. А теперь эти звуки доносились до меня каждую ночь и утром перед тем, как он уходил на работу. Я счел это дурным знаком. Чувствовал, что его плач пророческий, чувствовал, что его слезы не о том, что было, а о том, что должно случиться.

Между рыданиями он разговаривал сам с собой: «Проклятая квартира! Слишком маленькая. Не могу в ней дышать. Могила. Надо бороться. Кто я такой? Как мне себя определить? Выбор бесконечен и, следовательно, ограничен. О прощении в Библии много говорится, но нигде не сказано, что надо прощать самих себя. Терри себя не простил, и его все любят. Я же ежедневно прощаю себя, и меня никто не любит. Страх и бессонница. Не могу научить мозг спать. Ну, как твое помрачение сознания? Все больше и больше давит…»

— Папа!

Я приоткрыл дверь в его комнату — в полумраке его лицо показалось мне суровым, а голова была похожа на свисающую с потолка лампочку без плафона.

— Джаспер, окажи мне одолжение — притворись, что ты сирота.

Я затворил дверь, вернулся к себе в спальню и притворился сиротой. Хуже мне от этого не стало.

Затем плач оборвался так же внезапно, как начался. Отец вдруг стал выходить по ночам из дома. Это было что-то новенькое. Куда он отправлялся? Я последовал как-то за ним. Он шел по улицам подпрыгивающей походкой и махал прохожим рукой. Ему не отвечали. Отец нырнул в небольшой паб. Я заглянул в окно — он сидел на табурете у стойки и пил. Не в уголке, в одиночестве — а болтал с людьми и смеялся. Это уже было нечто совершенно новое. Его лицо порозовело. Пропустив пару кружек пива, он влез на табурет, выключил телевизор, оборвав трансляцию футбольного матча, и что-то начал вещать окружающим, сам при этом смеясь и размахивая кулаком, словно диктатор, отпускающий шутки во время казни своего любимого диссидента. Кончив говорить, он поклонился (хотя ему никто не хлопал в ладоши), слез с табурета и при входе в другой паб закричал: