Лучшая половина мафии (Крестная мать) - Линда Ла Плант

Операция стоила целое состояние, однако Каролла не считался с расходами. Он никогда не был особенно близок с сыном и теперь пытался загладить свою вину.

В ночь перед операцией Лука, обычно очень живой и шумный, притих. Мысль, что любимый друг может не пережить операции, так ужасала его, что он, почти не отходя, сидел у кровати Джорджио. Для Джорджио Лука был единственным человеком, которого он когда-либо любил. Он молча наблюдал из-под тяжелых век, как мальчик сдвигает вместе узкие больничные койки, кладет свою подушку рядом с его и аккуратно натягивает постельное белье, закрывая просвет между матрасами и делая из двух кроватей одну. Закончив, он разгладил белье и похлопал по нему, проверяя, все ли ровно, — Лука всегда помнил о том, насколько Джорджио хрупок и чувствителен, даже вес одеяла мог показаться ему слишком тяжелым.

Наконец, довольный результатом, он залез под простыню и пододвинулся поближе к Джорджио. Теперь они лежали на расстоянии нескольких дюймов, каждый чувствовал тепло тела другого, и это успокаивало. Джорджио нашел под простыней руку Луки.

— Лука, ты замерз? У тебя холодная рука.

— Я в порядке, а ты?

— Мне хорошо.

В коридоре послышались голоса — это ночная смена заступала на дежурство.

— Лука, ты не спишь?

— Нет, я не усну, пока ты не уснешь.

— А что ты делаешь, когда меня нет рядом?

Джорджио не раз видел, как друг, засыпая, качает цепочку со своим драгоценным золотым сердечком, но он искал лазейку, чтобы сказать то, что считал необходимым.

— Я ведь не всегда могу быть рядом, ты это понимаешь? Если я переживу операцию, это будет означать лишь временную отсрочку.

— Что-что?

— Когда-нибудь я тебя покину, Лука, это неизбежно, так что не вижу причин, почему бы не сказать тебе сейчас, как много ты для меня значишь. Я тебя люблю, помни об этом, потому что у меня, вероятно, не будет возможности полюбить кого-то еще. Когда меня не станет, мой отец вздохнет с облегчением. Он бывает очень щедрым, он может предложить тебе денег, потому что при всей его эмоциональной глухоте он понимает, что ты наполнил мою жизнь любовью. Возьми все, что он тебе предложит, но постарайся держаться от него подальше. Возвращайся в монастырь, заверши свое образование… Лука! Лука, что ты делаешь?

Лука вскочил с кровати. В темноте его лицо казалось белым как полотно.

— Ах ты ублюдок чертов! Почему ты так со мной поступаешь? Ты не умрешь, ты меня не бросишь!

Он открыл выдвижной ящик тумбочки и принялся расшвыривать вещи по всей палате. Джорджио попытался сесть.

— Ради бога, Лука, что ты делаешь?

— Никакой операции не будет, я забираю тебя отсюда.

Джорджио подсунул себе под спину подушки, чтобы можно было сидеть.

— Не будь таким идиотом, я же говорил исключительно гипотетически. Ты сам понимаешь, есть вероятность того, что я не переживу завтрашней операции. А ты как думал, мне вставят новенькое сердце и я смогу с тобой бегать? Лука, я никогда не стану полноценным человеком. Если я откажусь от этой операции, то скоро умру, слышишь ты, дурья башка? Я и так умираю, всю свою жизнь я медленно умирал. Я никогда не поправлюсь, Лука, и если я умру завтра, так и не сказав тебе того, что хотел…

— Что ты мне хочешь сказать такое важное?

— Учись у меня, Лука. Все, что я знаю, все, чему я тебя научил, я узнал из книг. Я жил книгами, и только ты показал мне настоящую жизнь, Лука, и я хочу, чтобы ты пообещал, что и твоя жизнь не пройдет впустую, что ты не потратишь ее зря…

Большое круглое лицо сморщилось, по плоским щекам покатились слезы. Джорджио плакал потому, что ему было страшно — нет, не умирать, а оставлять Луку одного. Он протянул свои хрупкие руки к Луке, как мать протягивает руки к ребенку. Лука прижался к нему, положил голову ему на грудь, и Джорджио прижал его к своему угасающему сердцу.

Они долго лежали молча, радуясь близости друг друга. На протяжении этой длинной ночи Джорджио изредка шептал отрывочные фразы:

— Все, что тебе нужно, написано в книгах, помни, Лука…

Только перед рассветом Лука почувствовал, что Джорджио уснул, но он остался лежать в той же позе, боясь разбудить друга, если пошевелится. В полусне он мысленно строил планы, чем они займутся, когда Джорджио выпишут из больницы. Он сознавал, что перспектива потерять Джорджио вполне реальна, однако надеялся, что бог подарит ему еще немного времени. Никогда в жизни Лука не молился так усердно, как в эту ночь. Он молился, сжимая в зубах золотое сердечко и добавляя новые отметины к тем, которые оставила на золотой поверхности его мать, сжимавшая медальон в зубах во время родов.

Утром Джорджио повезли в операционную. Лука все не мог понять, почему ему нельзя пойти вместе с другом, он даже полез в драку, набрасываясь на каждого, кто пытался его удержать, и в конце концов ему пришлось сделать укол успокоительного, чтобы он затих. Лука уселся на пол под дверью операционной, положив голову на согнутые колени, закрыл глаза и стал молиться. Когда лекарство начало действовать, его голова поникла. Каролла поднял спящего мальчика, отнес в комнату для посетителей и положил там на узкую кровать.

Взяв красное шерстяное одеяло, Пол Каролла наклонился над Лукой, чтобы его закрыть, впервые как следует присмотрелся к мальчику и замер в оцепенении. У Луки были светлые, почти белые волосы, светлые ресницы лежали на щеках, порозовевших оттого, что он долго сидел, положив голову на колени. Восхищенный и смущенный собственным восхищением, Каролла отступил от кровати, все еще держа одеяло в руках. Ему до сих пор не доводилось видеть такого красивого ребенка. Самое странное, что Лука относился к тому же типу, что и жалкий, деформированный урод, который приходился ему сыном. Неожиданно для себя Каролла произнес вслух:

— Ну почему, почему ты не мой сын?

Услышав собственный голос, он испугался и быстро огляделся, но никто, кажется, не подслушивал. Потом он накрыл Луку и сел возле кровати, все еще глядя на мальчика. Каролла не помнил, как уснул. Проснулся он оттого, что хирург легко тронул его за плечо.

— Мне очень жаль, сэр, мы сделали все, что могли, и почти победили. Но в самом конце операции обнаружили еще одно отверстие и…

Лука заворочался во сне, и Каролла встал, облизнув пересохшие губы. Они оба посмотрели на лежащего на кровати мальчика. Лука потянулся как кот, зевнул и встряхнулся, просыпаясь. Каролла слегка кивнул хирургу, давая понять, что сам сообщит новость мальчику.

Лука сел на кровати в то же время, когда хирург вышел из палаты. Он повернулся к Каролле и посмотрел на него голубыми глазами, светлыми, как две льдинки.

— Операция закончилась?

Каролла тяжело опустился на кровать. Ему еще не приходилось оказываться в такой психологически трудной ситуации, и он не знал, как себя вести. Каролла понимал, что для сидящего перед ним ребенка потеря окажется куда более тяжелой, чем для него, отца. Протянув пухлую руку, чтобы коснуться плеча Луки, он мягко сказал:

— Джорджио никогда больше не будет страдать, никогда не почувствует боли. Все кончено.

Лицо Луки сморщилось, он отстранился, не давая Каролле до него дотронуться. Дрожа всем телом, он слез с кровати и побрел к окну, держась за стену. Там он встал и прижался лицом и ладонями к холодному стеклу.

— Беги, Джорджио, беги. Теперь ты свободен, беги же…

Каролла не мог слушать его без боли в сердце. Он пытался оторвать Луку от окна, но не смог, больничному персоналу это тоже не удалось. Мальчик уставился в пространство невидящим взглядом и молчал. Казалось, он кого-то или чего-то ждал. На него было больно смотреть, но никто толком не знал, что делать. Лука сопротивлялся с неожиданной для ребенка силой, и его было невозможно сдвинуть с места.

Каролле нужно было заняться похоронами и сообщить новость Лидии. Он никогда не рассказывал правду о сыне, и сейчас ему не от кого было ждать помощи. Пока Каролла улаживал практические вопросы с короткой заупокойной службой и кремацией, его голова была все время занята. Он, конечно, испытывал горечь и сожаление, но настоящая скорбь поселилась в его душе гораздо раньше, еще тогда, когда его сын появился на свет.

Каролла вернулся в комнату для посетителей и увидел, что мальчик стоит на том же месте в той же позе, тело его было напряжено, лицо застыло. Закрыв за собой дверь, Каролла некоторое время стоял молча, потом пододвинул к себе стул и сел.

— Лука, я должен отвезти тебя обратно в монастырь. Я распорядился, чтобы из отеля переслали твои вещи, и позвоню отцу Анджело, чтобы он встретил тебя на станции. Ты меня слышишь?

Лука не шелохнулся. Впоследствии Каролла часто спрашивал себя, не запланировал ли он это заранее, по крайней мере подсознательно, но в ту минуту ему казалось, что он поступает именно так, как следует поступить.