На свободное место (Инспектор Лосев - 3) - Аркадий Адамов

- Вот вы и Кольку научили так к людям относиться.

- А чего же не научить, коли верно?

- Вот преступник и вышел, грабитель, чуть не убийца.

На старуху мои слова не производят никакого впечатления.

- Э, полно, - равнодушно машет она рукой. - Этому что учи, что не учи. Это само образуется, изнутри.

- А люди кругом уже ничего сделать, по-вашему, не могут? Конечно, с матери да отца начинать бы надо, да поздно уже.

- Ладно, ладно. Это ты все про себя оставь. Чего пришел-то?

Прямо неприступная какая-то старуха, бесчувственная.

- Как все-таки Колька-то у вас свихнулся, не расскажете?

- Кто его знает. Я воровать не учила.

- А кто же учил? Друзья-приятели, что ли?

- Ну! Кому же еще и учить?

- Кто же они такие будут?

- Ты у него у самого спроси, у Кольки. Я-то почем знаю?

- Эх, Ольга Петровна, - вздыхаю я. - Неужто вы добра своему Кольке не хотите? Неужели и словечка за него не замолвите?

- Ты лучше у него спроси, кому он-то добра хочет? Мать уже наполовину в могилу свел, жену старухой сделал, дочка, как травинка, растет без отца. Так пусть хоть подохнет, не сын он мне. Из сердца я его давно вырвала. И все. И не береди. Ничего больше не знаю.

Она поджимает тонкие, сухие губы и отворачивается.

- И Гвимара Ивановича не знаете?

- Не знаю.

- И Льва Игнатьевича?

- И его тоже. Пусть они все вместе с ним подохнут. Понял? Все они такие.

Злость клокочет в ней, неутихающая злость на весь свет. Колька тому причиной? Или Колька - это уже следствие? Сейчас не узнаешь. И ведь ничего о сыне не спросит, ничего. Что ж, она и в самом деле вырвала его из сердца? Но разве возможно это?

- Алеху знаете?

- Ну.

- Погиб он.

- Брешешь.

- Точно говорю. Под машину попал. Бежал с краденым чемоданом, по сторонам не глядел. Ну под колеса и угодил. Помер сразу, на улице.

- Бог, он все видит, - безразлично говорит Ольга Петровна.

- Один дружок был у Кольки, и того не стало.

- Много у него таких-то. Колес на них не хватит, иродов.

- Вам-то откуда знать, много их или мало?

Ольга Петровна молчит, отвечать не желает, даже не шелохнется, смотрит куда-то мимо меня. Потом цедит сквозь зубы:

- Не подъезжай. Никого не знаю. Никакого Ермакова. Много их там всяких.

- Где?

Но старуха снова молчит. Нет, никак не пробиться к этой омертвевшей, бесчувственной душе. И все-таки... Почему-то она назвала Ермакова.

- Внучке-то сколько вашей? - начинаю я новый разговор.

- Восьмой пошел.

- Отца-то любит?

- Ее дело.

- Так ведь ребенок же.

- Говорю, ее дело.

Старуха сидит на краешке дивана все так же прямо, неподвижно, сложив на коленях руки, и упрямо смотрит в одну точку. Ну характер!

- Наталья Викторовна на работе? - спрашиваю я.

- Ну.

- Когда мне ее повидать можно?

- Не цепляйся хоть ты к ней, за-ради Христа, - зло цедит Ольга Петровна. - Дай хоть как-никак жить-то ей.

Она враждебно смотрит на меня сквозь очки. Морщинистое, желтоватое лицо ее по-прежнему неподвижно, живут только глаза. А узкое лицо словно вырезано из старого дерева, сухого, растрескавшегося, в темных провалах блестят глаза, впалые щеки, глубокие, вертикальные морщины бороздят их, редкие седые волосы еле прикрывают бледные, с синими прожилками виски, на худой, морщинистой коричневой шее тоненькая цепочка уходит куда-то под старый байковый халат. Плоха старуха, и в самом деле плоха.

Я поднимаюсь. Больше разговаривать нет смысла. И вряд ли есть смысл искать встречи с женой Кольки-Чумы. Зла у нее на Кольку еще больше, конечно, чем у матери. И справедливо. И никакой войны тут в доме по поводу Кольки нет. Чужой человек он тут, враг даже.

- Всего вам доброго, Ольга Петровна, - говорю я, направляясь в переднюю.

Она молча следует за мной.

Так, не услышав от нее больше ни слова, я и ухожу. И при этом испытываю даже некоторое облегчение.

Я решаю побродить немного по городу. До условного часа, когда надо идти к Хромому, время еще есть.

Солнце между тем незаметно скрылось, небо затягивает серая пелена. Холодный, сырой ветер дует с моря. Снова пасмурно, тоскливо становится все вокруг. И на душе тоже.

Так уж я устроен. Не могу без какой-либо цели бродить по улицам, не умею. Даже когда хочется всего лишь прогуляться, в редкие свободные от работы воскресные дни, какая-то цель непременно должна маячить передо мной.

Вот и сейчас. Я не спеша иду по улице и невольно перебираю в уме, куда бы заглянуть по дороге, кого бы повидать. И мне приходит в голову, что неплохо бы именно сейчас заглянуть в тот необычный магазинчик, где директором был покойный Гвимар Иванович Семанский, и познакомиться с не в меру шустрым его преемником, который не дает прохода Лиде Солодухиной, сестре тоже уже, к сожалению, покойного Лехи.

Адрес магазина мне известен, и первый же встречный указывает мне дорогу. Теперь я уже иду бодро и весело. Любая интересная цель, что ни говорите, а как-то окрыляет. Даже такая, как сейчас у меня. И пасмурное небо над головой уже не кажется мне таким тягостно-тоскливым.

Пройдя две или три улицы со светлыми, невысокими, но довольно красивыми, даже живописными домами, оградами, лестницами и скверами, в которых летом, наверное, благоухают цветы, я наконец отыскиваю среди больших и маленьких магазинов нужный мне, совсем уже скромный, даже как будто стыдящийся своего названия магазинчик. Он и вывески-то не имеет, а просто рядом с дверью прибита табличка, где после крупного слова "магазин" мелкими буковками указано, что занимается он мелкооптовой торговлей и принадлежит какой-то невероятно длинно называющейся организации.

Я захожу в темноватое небольшое помещение, где за всеми тремя прилавками, окружившими меня, скучает одна-единственная продавщица. За ее спиной висит, нелепо распяленный на вешалке, темный, мятый комбинезон с безмерно длинными штанами, а рядом, на другой вешалке, - черный сатиновый халат, тоже какой-то невероятной длины.

Немолодая продавщица точно в таком же халате сонно и безразлично следит за мной, даже не меняя позы, в которой она только что дремала, и лишь приоткрыв глаза при моем появлении.

Я вежливо осведомляюсь:

- Георгий Иванович у себя, товарищ Шпринц?

От такого нестандартного вопроса продавщица слегка оживляется, даже поправляет прическу и, повернувшись и откашлявшись, громко кричит в какую-то дверь за прилавком:

- Георгий Иванович, к вам пришли!

И через минуту передо мной появляется маленький, тщедушный человек, лысый, с торчащими ушами, в больших очках с сильными стеклами. Узенькое, мышиное личико его все в морщинах, под острым носом топорщатся рыжеватые усики. На нем тоже черный сатиновый халат, под которым видны полосатая рубашка и тоже полосатый, но другого цвета галстук.

- Вы ко мне? - настороженно спрашивает Шпринц.

- Именно к вам.

- Тогда прошу, - он делает широкий жест в сторону двери, из которой появился. - Там говорить будет удобнее.

Мы проходим в темный коридорчик и тут же попадаем в маленький, тесный кабинет директора. Все тут сверхскромно, стандартно и задержать взгляд решительно не на чем. Над директорским креслом висит написанное цветными карандашами соцобязательство на прошлый квартал, рядом ежемесячный скучный календарь, какие-то бледно отпечатанные на машинке списки. Возле самой двери прибита небольшая вешалка. Я снимаю пальто.

Георгий Иванович предупредительно указывает мне на старенькое кресло возле своего стола, а сам, легко прошмыгнув между столом и стенкой с соцобязательством, привычно располагается на своем рабочем месте, причем крохотная его фигура сразу как бы растворяется среди окружающих его бумаг и папок и над столом торчат только уши и очки.

- Тэк-с. Чем могу служить? - спрашивает он, склонив лысую голову набок и водянисто глядя на меня сквозь стекла очков.

Эти огромные очки в темной тяжелой оправе словно защищают его от окружающих.

- Я из милиции, - говорю я самым миролюбивым, почти дружеским тоном. Случилось, понимаете, несчастье.

- Какое еще, господи боже мой?

- Вы, конечно, знали Гвимара Ивановича?

- Еще бы! И знал, и, так сказать, знаю. Честнейший...

- Погиб.

- Что-о?!

Шпринц даже подскакивает на своем кресле.

- Увы! - печально говорю я. - Вы же знаете, у него были дела в Москве.

- О его делах, так сказать, понятия не имею, поверьте мне.

Он прижимает маленькие ручки к груди. Вид у него до крайности испуганный.

- Это уже не имеет значения, - я качаю головой. - Вместе с Гвимаром Ивановичем ушли и все его дела, в лучший мир, как говорится.

- Но как это случилось, господи боже мой? - весь трепеща, спрашивает Георгий Иванович. - Вы мне можете сказать?

- Убит, - коротко говорю я.

- Убит?! За что?!

- Вот это меня к вам и привело.

- Но я же, так сказать, ничего не знаю... Клянусь, ничего не знаю... испуганно лепечет Шпринц. - Если бы я, так сказать, знал... Поверьте...