Проживи мою жизнь - Терри Блик

Директор явно ей не поверила, потому что протянула ей стакан и строго сказала:

– Милая, Вам, наверное, не стоит пить вино, а стоит освежиться.

Верлен поднялась, чувствуя, как предательски дрожат колени и откуда-то из крестца тянет липкие паутинки животный страх.

– Огромное Вам спасибо за чудесный рассказ. Возможно, Вы правы, и мне стоит выйти на воздух. Разрешите, я только сделаю несколько фотографий?

Симонова обеспокоенно следила за каждым движением гостьи, пока та выключала диктофон и делала снимки, а после этого с материнской заботой подала куртку, помогла одеться и, придерживая под локоть, не торопясь проводила из кабинета на крыльцо.

Стылый ветер цапнул за уши, влился нашатырём в раскалённые лёгкие, проскользнул вдоль позвоночника, заставляя вновь ознобно поёжиться.

Директор пожала прохладную узкую ладонь девушки:

– Очень приятно было с Вами познакомиться. Вы пришлёте мне статью, где расскажете про Пашеньку?

Верлен утвердительно кивнула, мечтая только добраться до этого «Пашеньки» и вцепиться ему в глотку, вытрясая продолжение истории. В который раз пытаясь взять себя в руки, ответно пожала сухонькую лапку Симоновой:

– Огромное Вам спасибо! Разрешите, я позвоню, если мне понадобится уточнить некоторые детали?

Та закивала:

– Безусловно, деточка, и берегите себя, очень Вас прошу!

Майя спустилась со ступенек, обернулась, помахала рукой маленькой женщине, тревожно глядящей ей вслед, и с видимой уверенностью, которой вообще не ощущала, вышла за пределы школьного двора.

Как только школа оказалась позади, немедленно вытащила планшет, промахиваясь и трясясь от озноба, потыкала кнопки, вполголоса матерясь:

– Давай же! Ну, где ты там есть???

«Фиат» Дианы преспокойно двигался по городу по направлению к школе танго. Хотя бы здесь всё шло как обычно. Верлен нажала на кнопку вызова:

– Анри?

Шамблен, за десятки лет выучивший все интонации своего директора, всерьёз встревожился:

– Май? Ты в порядке?

Верлен прорычала:

– Нет, чёрт возьми! То есть да, я-то в порядке. Анри, немедленно топтунов за Орловой!

Голос зама заледенел:

– Так, прекратить истерику! Что с тобой там произошло? На тебя напали?

Майя, действительно чувствуя себя близкой к нервному срыву, прогремела в трубку:

– Ты слышал, что я сказала? Топтунов за Орловой, взять под охрану! И топтунов за Солодовым, немедленно!

Шамблен опустился в кресло, понимая, что ничего не понимает, и страшась непривычного состояния директора:

– Эммм… Ты могла бы объяснить подробнее?

Верлен устало выдохнула, беря себя в руки:

– Нечего объяснять. Есть только, как ты говоришь, допущения. Только не спугните ни её, ни его. И ещё. Ищите Ольгу Карли. Загоните в «Метку», просканируйте. На Солодова копайте глубже, раз его в нашей базе нет. И найди мне, на ком Солодов был женат, там какая-то мутная история. Давай, мне на стол всё, что на них найдёте. Я вернусь, как только смогу.

Анри кашлянул:

– Кстати, Май… ты знаешь, что Орлова вчера ошивалась возле твоего дома? А у тебя сигнализация не включена. А она заходила в лифт. Не скажу, что поднималась к тебе, но это очень и очень подозрительно.

Верлен старалась медленно и глубоко дышать, борясь с подступающей тошнотой, и поэтому ответила не сразу:

– Да и пусть, Анри. Обсудим, когда вернусь.

– А когда ты собираешься возвращаться?

– Как только куплю билеты. Ближайшим рейсом.

Анри внезапно рассердился:

– Да можешь ты толком сказать, что у тебя там стряслось?

Верлен прижала руку к животу, чувствуя, что ещё немного, и её вырвет прямо на тротуар:

– Позже, Анри. Я позвоню.

Отключила телефон и сползла на землю, прислонясь спиной к школьной ограде. Шёпотом выговорила:

– Я только минутку посижу и вызову такси. Attends-moi, je serai bientôt là. Ne le laisse pas s’approcher de toi. Je t’en prie, sois prudente.[26]

Добравшись до гостиницы, Верлен больше не смогла никуда двинуться, потому что приступы тошноты вылились в длительную рвоту: пережитое за последние дни – страх и восторг, вожделение и стыд, отец и Август, Макс и Солодов, Марта и Ольга, – выливалось из неё горькой рекой.

Когда на Петербург опустился вечер, планшет показал, что Дианин «Фиат» снова припарковался у её дома. От замершей неподвижно точки Майе вдруг стало легче, и она нашла в себе силы снова вызвать такси, собраться, рассчитаться и выехать в аэропорт. Рейс ранний – в 4:50. Значит, дома она будет к восьми.

Кортина

Она стоит на изломанной крыше. Янтарной, с серыми подпалинами. Солнце плещется радостными брызгами на отсыревшую грусть. В тонких пальцах небольшой ладони – обычный блокнотный листок в клеточку. Но она прячется в трущобу страха и отчаяния, вдыхает трепещущими ноздрями серый дымок: бежит от листка по шерстяному рукаву пальто, цепляется, рассыпает написанную историю, и вот уже тени начали бродить, устав ждать, а солнце становится ледяным и надменным, и бьёт наотмашь, и пальцы немеют держать в сыромятных ремнях беснующееся лихо… Не надо было уезжать. Не нужно возвращаться, ведь знала, что он не отпустит… Оказывается, ему было всё известно. И его железные, рвущие внутренности кулаки доказали это. Если даже она просто попробует позвонить или написать, или пойти в полицию, или уехать к родителям, он уничтожит её – чудо, которое должно жить.

Если бы осталась, то можно было бы упасть в поле, подёргать за соломенную прядь, подышать под зеленовато-пшеничным навесом колосков. Или к морю, набрав полную корзину золотистых яблок и подыгрывая на гитаре пляшущим облакам. Или к маленькой пристани, где щёлкают военными каблуками флаги на ветру, и нежатся губы мёдом и горчинкой. Туда, где когда-то кто-то удержал тебя за белеющее, отливающее в небесную синеву запястье. Сегодня – нет. Удержать некому.

Зажмурилась, сглатывая катящиеся слёзы, подошла к краю. Шагнула в пропасть распластанной улицы.

Танда 13

Вышла из аэропорта – по глазам ударил победный свет летнего утреннего солнца. Сощурилась, натянула шлем, завела байк и осторожно выехала со стоянки. Измученное тело умоляло об отдыхе, дрожь пробивала электрическими разрядами, бросало в жар, голова кружилась. Поэтому Верлен двигалась на средней скорости, внимательно осматривая дорогу и чувствуя себя так неуверенно, будто впервые села на мотоцикл. Солнце плавило крыло, опутывало отскакивающими серебряными жилами, воздух клокотал у висков, забираясь под чёрный шлем. Лето плыло вокруг тонким шёлком, дома отпечатывались оттисками сонных взглядов, и подтачивающая силы тревога понемногу рассеивалась.

Добравшись до дома, метнув внимательный взгляд вокруг, завернула на внешнюю стоянку, оставила байк, сдёрнула с кудрей шлем и несколько мгновений просто посидела, вдыхая спокойствие двора, упираясь ногами в тёплый влажный асфальт. Поднялась, забросила сумку через плечо, снова огляделась, понимая, что за двое суток вокруг не изменилось ничего, кроме неё самой. Всё полетело кувырком, как загремевшая за отбойник машина: расплескался бензин, покорёжены стойки, вышиблены двери, сплющена крыша, а ты каким-то чудом вылетел через лопнувшее брызгами осколков за секунду до твоего касания лобовое стекло и теперь валяешься в пяти метрах от готовящейся вспыхнуть машины и думаешь, что нужно сделать в первую очередь: встать, отряхнуть испачканные колени, поправить задравшуюся рубашку и осмотреться или перевернуться на спину, уставиться в синеющее небо и понять, что ты только что отряхнул колени споткнувшейся судьбе…