Адептус Астартес: Омнибус. Том I - Энди Смайли

— Мне пора.

Анника не стала возражать.

— Как хочешь. Мы еще увидимся до… до высадки?

Я понял, почему она на миг заколебалась. Она едва не спросила: «Мы еще увидимся до твоей смерти?». Меня повеселило, как она попыталась скрыть эту заботу. Я был рожден сражаться, рожден умереть. Эта судьба не была для меня тайной, как не вызывала и страха.

Воистину отважные слова для того, кто дрожал при одной мысли увидеть свое детство. Это, по крайней мере, заставило меня улыбнуться.

— Вряд ли, — сказал я. — Если вы отправитесь на Армагеддон к Волкам, то это наша последняя встреча. Прощайте, инквизитор Ярлсдоттир.

Она коснулась ладонью символа Либер Демоникум на моем нагруднике.

— Эта твоя книга — ближайшее подобие священного писания?

Я кивнул.

— В ней содержатся наши ритуалы и традиции, а еще…

Она шикнула на меня. Она действительно шикнула на меня. Ей пришлось встать на цыпочки, чтобы прижать крошечный, хрупкий человеческий палец к моим губам. От безумности момента я едва не расхохотался.

— Тихо, — сказала она. — Верь, Гиперион. Ты был создан, чтобы побеждать в подобных войнах. Все вы.

Я не смог придумать подходящего ответа. Не сумев подобрать верных слов, я просто склонил голову и оставил ее одну.

Призыв к войне пришел девять часов спустя.

Вместе с остальными из Кастиана я стоял на мостике «Карабелы». Выпрямив спину, капитан Тальвин восседал на командном троне, облаченный в официальную серую форму, которая выглядела еще темнее из-за черной куртки с золотыми пуговицами. Тальвину Кастору подобная одежда казалась едва ли не траурной, что как нельзя лучше соответствовало моменту.

Все офицеры находились на своих постах, и с нашим прибытием на мостик опустилось торжественное молчание. Люди были в чистой и выглаженной парадной форме. Даже сервиторов временно приглушили, чтобы они бормотали как можно тише. Сам корабль расположился точно в предписанном ему месте среди остального флота — Тальвин лично присмотрел за этим.

Из оккулюса отрывался вид с воздуха на территорию вокруг уцелевших городов-ульев Армагеддона. Река Стикс — как и все на планете получившая свое название из подземных миров терранской мифологии — походила на темно-синий разряд молнии, который словно расколол саму землю. Что же такого первые поселенцы увидели в этом мире, что дали местным географическим точкам такие нелицеприятные названия? Мне этого уже не узнать.

Мы наблюдали по оккулюсу за тем, как армии с лязгом сталкиваются друг с другом в невиданных мною раньше масштабах. Целые батальоны Имперской Гвардии и милиции атаковали и бежали, поднимались из окопов и удерживали строй по велению собственных сердец и приказов, которые выкрикивали офицеры. Танковые роты, сотни сотен боевых машин, вздымая бурю пыли, врезались во вражеские ряды или отступали прореженными, разгромленными порядками.

Орда, с которой им пришлось столкнуться, состояла из людей, мутантов и иных существ, одно хуже другого. Только то, что солдаты держались против такого воинства, с кристальной ясностью свидетельствовало о живущей в их сердцах невообразимой отваге. Я своими глазами видел, почему человечество заслуживало того, чтобы унаследовать Галактику. Ни одна другая раса не сочетала в себе такие достоинства с таким интеллектом.

Признаюсь, думая о подобном, я почти представил, как Анника смеется над моей наивностью. Даже Василла улыбнулась бы, узнай она об этих мыслях, что снова напомнило мне о том, как мало у меня информации о тех, кто подарил мне жизнь.

Мы смотрели, как по оба берега Стикса разворачивается величайшая баталия всей войны. Отсюда она казалась черным пятном, которое с каждой минутой разрасталось все больше и больше от губительного эпицентра. Из-за высоты и дыма, поднимающегося с поля боя, подробности сражения оставались от нас скрытыми.

В тишине мостика раздавались потрескивающие вокс-разговоры с поверхности. Мы держали каналы связи открытыми только для трех душ: ярла Гримнара, который сражался на реке. Еще для Анники, чье измученное дыхание тонуло в громком рявканье болтера. И наконец, для капитана Таремара, который поочередно обращался к отделениям, тем из нашего братства, которые готовились нанести последний удар.

— Доложить состояние, Кастиан, — проскрежетал его голос через громкоговорители.

Галео кивнул Думенидону, чтобы тот ответил вместо него.

— Ждем последних благословений телепортационной платформы. Еще пару минут, капитан Третьего.

— Вас понял, — голос Таремара с треском стих, вернув голос ярла Гримнара, орущего что-то своим братьям, и Анники, ругающейся самой отборной фенрисийской бранью, которую мне приходилось слышать.

+ Тебе смешно, Гиперион? +

Я повернулся к Галео, не в силах сдержать улыбку.

— Мне показалось удивительно приятным, что последний услышанный мною голос будет принадлежать инквизитору Ярлсдоттир, ставящей под вопрос отцовство врагов. Никогда не думал, что погибну вот так.

Губы Галео не шевельнулись, но я заметил, как в его глазах сверкнули искорки веселья.

+ Мгновению явно не хватает должной торжественности. +

Даже Думенидон хмыкнул, что при определенных обстоятельствах можно было счесть за смех.

Мы были закованы в тактическую терминаторскую броню, что значительно добавляло нам веса и размеров. Кастиан редко шел в бой в самом драгоценном наследственном облачении, и я уже стал скучать по той уверенности, которую придавал мне генератор варп-прыжка, установленный на ранце силовых доспехов. Терминаторская броня питалась от внутреннего источника — одна из причин, по которой она была в разы надежнее, чем наши обычные доспехи, — но я бы с радостью променял дополнительную защиту на привычность и свободу движений.

Я чувствовал себя медленным, неуклюжим, несмотря на громадную силу, которая гудела в фибросвязках механических мышц, увивающих мое тело. Когда капитан Таремар приказал облачиться в броню, даже Галео сначала возражал.

+ Мои братья и я предпочли бы идти в этот бой в обычных доспехах, капитан. +

Таремар остался непреклонным.

— Мы направляемся в пасть ада, Галео. Каждая секунда, что мы остаемся в живых, дарует нам шанс изгнать это существо. Надень свою лучшую броню, юстикар Восьмого. Это приказ.

Нам пришлось подчиниться.

Уже на мостике я надел шлем, застегнув его со щелчком и шипением сжатого воздуха.

В эту же секунду двери стратегиума с грохотом отворились. В дверях стоял Аксиум, по обе стороны его величественной серебряной фигуры выстроились техножрецы в мантиях.

— Время пришло.

Лязг оборудования заглушал все остальные звуки. Вокруг наших ботинок уже клубился туман, пока мы шли к телепортационной платформе. Никто из нас не проронил ни слова. Говорить было нечего. Мы проверили все возможные детали уже больше сотни раз. Каждое отделение на своих кораблях знало, куда ему предстоит телепортироваться. Последние снимки с поверхности — размытые, неполные, искаженные статикой, сделанные со шлемов сражающихся Волков, — отражали лишь блеклые обрывки того, с чем мы встретимся.

Наши войска с боем отступали к бастионам в двух километрах от берега реки. Я наблюдал за происходящим по каналу через глазные линзы одного из Волков, когда тот поднял культю, оставшуюся от левой руки, и недоверчиво выругался.

Первая волна сил Извечного Врага, накатившая на имперские порядки, состояла из самых быстрых войск и разведчиков, которых наспех собрали из авангарда. Даже передовые части орды сражались достаточно умело, чтобы связать армии Армагеддона боем.

Когда наконец, спустя часы непрерывной битвы явилась настоящая угроза, Волки приказали сотням тысяч солдат отступать со всей поспешностью. Я почти не уделял внимания тактическим вопросам. Никто из нас этим не занимался — наша роль сводилась к удару клинком в сердце. Мы были молотом, а не рукой, его держащей.

Оружию не полагалось ставить под сомнение действия полководца, а также знать расположение каждого полка на поле боя. Уделом оружия было удобно лежать в руке и вкушать вражескую кровь.

Я подозревал холодный и прагматичный расчет, по которому нам не доверили общий боевой план. Мы не переживем следующий час, поэтому ход кампании для нас мало что значил. Я знал обстановку лишь в самых общих чертах — позиции большинства полков, которые входили в состав имперских войск, имена старших офицеров, хотя даже представить не мог, при каких обстоятельствах мне бы пришлось с ними говорить. Одного моего присутствия будет достаточно для вынесения смертного приговора в большинстве случаев. Конечно, они все равно обречены на смерть после того, как своими глазами увидели лорда Двенадцатого легиона и его армии.