Весь Кен Фоллетт в одном томе - Кен Фоллетт

нетерпением и тревогой осматривалась вокруг в надежде спросить хоть кого-нибудь, как ехать дальше.

Дети по их приближении в ужасе разбегались, но Керис еще не достигла той степени отчаяния, чтобы подступиться к оголодавшим людям. Она надеялась встретить какую-нибудь женщину. Но молодых женщин путешественницы не видели вообще, и у монахини из Кингсбриджа зародились подозрения относительно их участи после столкновения с озверевшими англичанами. Время от времени Керис замечала вдалеке, на избежавших пожара полях, одинокие фигуры, собирающие жатву, но не хотела удаляться от дороги.

Наконец под яблоней возле прочного каменного дома они увидели испуганную сморщенную старуху, которая срывала с дерева и ела маленькие, совсем зеленые еще яблоки. Чтобы не испугать ее еще больше, Керис сошла с пони. Местная жительница попыталась спрятать свой жалкий ужин в складках платья, бежать у нее не было сил. Смотрительница госпиталя вежливо обратилась к ней:

— Добрый вечер матушка. Могу я узнать, эта дорога приведет нас в Огшталь-де-Сёр?

Старуха попыталась собраться и ответить внятно. Кивнув на дорогу, сказала:

— Через лес и по холму.

У нее не было зубов. Монахиня с жалостью подумала, как же трудно жевать неспелые яблоки одними деснами.

— И как далеко?

— Ох, далеко.

В ее возрасте все далеко.

— К ночи доедем.

— На пони — да.

— Спасибо, матушка.

— У меня была дочь. И двое внуков. Четырнадцать и шестнадцать. Славные мальчики.

— Мне очень жаль это слышать.

— Англичане. Да, сгорят они все в аду.

Очевидно, она не поняла, что собеседницы тоже англичанки. И Керис догадалась: местные не разбираются в национальности путников.

— А как звали мальчиков, матушка?

— Жиль и Жан.

— Я буду молиться за души Жиля и Жана.

— У вас есть хлеб?

Сестра осмотрелась, нет ли поблизости еще желающих, но никого не увидела. Она кивнула спутнице, которая достала из сумки остатки хлеба и дала старухе. Та выхватила его и принялась жевать. Когда сестры отъехали, Мэр заметила:

— Если мы раздадим всю еду, то умрем.

— Знаю. А как было отказать?

— Мы не сможем выполнить свою задачу, если подохнем.

— Но мы все-таки монахини, — отрезала Керис, — должны помогать страждущим и предоставить Богу решать, когда нам умереть.

Мэр изумилась:

— Ты никогда раньше так не говорила.

— Мой отец ненавидел проповедников морали. Он любил повторять, что все мы добры, когда нам это ничего не стоит. А вот когда ужасно хочется сделать что-нибудь гадкое — разбогатеть на нечестной сделке, поцеловать хорошенькие губки жены соседа, солгать, чтобы выпутаться из неприятностей, — вот тогда-то нужны принципы. Честность подобна мечу, говорил он: не стоит размахивать им, не имея серьезного намерения применить. Он, правда, совсем не разбирался в мечах.

Мэр помолчала. Может, обдумывала услышанное, а может, размышляла, что возразить, Керис точно не поняла. Всякий раз, вспоминая отца, девушка осознавала, как ей его не хватает. После смерти матери он стал девочке опорой, был всегда рядом, подставлял плечо, когда дочь нуждалась в сочувствии, понимании, помощи или дельном совете: он ведь так много знал про мир. А теперь, бросаясь к нему, она падала в пустоту.

После леса дорога пошла вверх, как и говорила старуха. Внизу в узкой лощине путешественницы увидели еще одну спаленную деревню, похожую на остальные, лишь каменные строения напоминали небольшой монастырь.

— Это скорее всего Опиталь-де-Сёр, — обрадовалась Керис. — Слава Богу.

По мере приближения к обители она поняла, как привыкла к монастырской жизни, и, спускаясь по холму, поймала себя на том, что ждет ритуального омовения рук, молчаливой трапезы, постели с наступлением темноты и даже сонной мирной утрени в три часа ночи. После всего, что она сегодня увидела, надежные серые камни просто тянули к себе, и монахиня пустила Блэкки рысью.

Странницы не видели ни души — но не будет же в маленькой деревне сутолоки, как в большом аббатстве Кингсбриджа. Однако в это время суток из кухонного очага, над которым готовится вечерняя трапеза, все-таки должен бы виться дымок. И все же чем дальше, тем больше Керис бросались в глаза зловещие признаки; уныние поглотило ее. Церковь оказалась без крыши, окна стали похожи на пустые глазницы — ни ставен, ни стекол. Каменные стены кое-где почернели. Жуткая тишина: ни колоколов, ни выкриков конюхов или поварят. Придержав пони, монахиня с ужасом поняла, что здесь никого нет. Монастырь сожгли, как и деревню. Каменные стены уцелели, крыши рухнули, все деревянное сгорело, а стеклянные окна от жара полопались. Мэр, словно не веря своим глазам, спросила:

— Они сожгли женский монастырь?

Керис тоже была потрясена. Она не сомневалась, что наступающие армии всегда щадят церкви и монастыри. Говорили, это железный закон. Командиры будто бы немедленно расстреливали солдат, осквернивших священное место. Керис верила этому безусловно.

— Вот тебе и рыцарство, — прошептала она.

Обе спешились и осторожно прошли мимо обгоревших балок и гор мусора к жилым помещениям. Возле кухни Мэр вскрикнула:

— Боже, что это?

Ответ был очевиден:

— Мертвая монахиня.

На земле лежало нагое тело с подстриженными по-монашески волосами. Каким-то образом оно уцелело в огне. Монахиня погибла с неделю назад. Птицы уже выклевали глаза, а лицо обглодали звери. Груди были срезаны. Мэр еле слышно спросила:

— Это англичане?

— Уж наверно, не