Южнее реки Бенхай - Михаил Домогацких

Солдаты потянулись к старику, некоторые явно сочувствовали ему.

— Вот вы, вижу, куда-то идете, кого-то убивать будете. А если ваши матери или отцы окажутся там, куда идете, что будете делать, стрелять? Ребята, бросьте вы это дело, позорно это…

Он не успел договорить, как на него налетел майор Тхао:

— Ты что это болтаешь, старик? Кто тебя научил?

— Жизнь меня научила, начальник, кто же еще? Свои были вот такие ребята, а теперь один как перст. Кто вернет мне моих детей?

— Я тебе вот сейчас верну, — майор потянулся к кобуре пистолета, — я тебя научу разговаривать.

Солдаты зароптали.

— И вы с ним заодно? — заорал майор, и его лицо, покрытое шрамами, исказилось, стало безобразным.

— Оставьте его, ребята, — сказал старик, — он забыл, какая мать родила его, какой народ был вокруг пего. Но думайте, когда вам прикажут стрелять в людей, думайте, не в родную ли мать целитесь, не отца ли хотите…

Майор нервно выхватил пистолет и выпустил в старика несколько пуль. Тот ойкнул как-то жалобно и упал на землю, заливая ее кровью. Солдаты повскакали с земли, загалдели, зло глядя на майора, а тот, насупившись, бросил солдатам в лицо:

— Убью! Прихвостни Вьетконга! Выродки! Молчать!

Капитан Джерри Торн, сдвинув на затылок каску,

смотрел с отвращением на все происходящее.

— Он, конечно, прав, обезьяний выродок. С такими подлецами только так разговаривать и надо. Бинь, ты слышишь, они ропщут? В пекло их, в ад! С такими разве воевать? Их всех подряд — на перекладину, — он отвинтил крышку фляжки и сделал два больших глотка, — но эту обезьяну я тоже убью. Понял, Бинь? Убью.

Часть солдат сайгонской армии явно была недовольна, но их быстро успокоили»

— Он прав, этот янки, — говорил командир вьетнамской роты, слышавший капитана, — с такими разве воевать? Всех на перекладину, заодно и его самого туда же.

Лениво, с неохотой строились сайгонские солдаты, чтоб идти дальше.

— Эй, капрал! — крикнул капитан. — Подойди на минуту.

Бронко-негр подошел.

— Будешь в бою — смотри за этим сбродом, дружок, они могут и предать, и убить. Смотри в оба.

— У меня есть свой командир, капитан, — недовольно ответил капрал. — Что творится в вашем приходе, меня не касается, — и пошел к своей «Грязной дюжине», уже двинувшейся в путь.

Километрах в семи от Фафыонга батальон ожидали бульдозеры, вышедшие с базы раньше.

— В чем дело, ребята? — спросил командир сводного карательного отряда майор Коттман.

— Постреливают, сэр, одним пробиваться трудно, нужна ваша поддержка.

— Хорошо, двигайте, мы за вами.

Километра через два один из бульдозеров подорвался на мине. Распустив шарфом но земле гусеницу, он беспомощно буксовал на месте, пока не сполз вниз и не увяз в мокроте поля. Экипаж вылез посмотреть, нельзя ли одеть гусеницу, но по нему открыли огонь с небольшой возвышенности.

Майор Коттман приказал батальону рассредоточиться и готовиться уничтожить противника.

Но противник выбрал слишком удобную позицию, чтобы его можно было легко сбить с нее: слева от шоссе тянулись рисовые поля, а справа, вплоть до предгорья, — неглубокие, но неприятные болота, поросшие суставчатым тростником. Посреди болота поднялась, будто вытолкнутая из его недр, небольшая возвышенность, удобная для круговой обороны. Защитников на ней, видно, было немного, но они так удачно заняли позиции, а огонь был таким метким, что карателям ничего не оставалось, как залечь в болотную жижу и вести больше психологический, чем прицельный огонь. Беспомощно выглядели и мощные бульдозеры со своими «римскими плугами». Одни из них, подорвавшийся на мине, утонув передней частью с широким ножом в рисовом поле, можно было не брать в расчет, а второй, временно оставленный экипажем, занял всю ширину дороги, и его ценность была сейчас лишь в том, что за ним нашли надежное укрытие два десятка солдат. Их положение было, конечно, лучше тех, что залегли в болоте, но зато пользы абсолютно никакой, они даже огонь не могли вести по противнику, лежали или сидели, обмениваясь воспоминаниями или рассказывая всякие случаи из своей боевой жизни. Они не очень страдали из-за оскорбленного самолюбия — триста человек смешанного карательного отряда были остановлены полутора десятками партизан — и ожидали, что в конце концов прилетят когда-то вертолеты, выкурят партизан из их укреплений, вот тогда они покажут, на что способны, а пока можно не спешить подставлять голову под вьетконговские пули.

Сайгонские солдаты вообще смотрели на все равнодушно и даже, кажется, безучастно: американцы затеяли все это, пусть они и расхлебывают кашу. Сами они лезть под огонь и пробираться в сторону ощетинившейся огнем горки не собирались. И хотя майор, укрывшись за деревом, кричал не своим голосом, грозил пистолетом, обещал расстрелять каждого пятого, никого это, кажется, не волновало. Лишь несколько запуганных майором солдат вскакивали время от времени и пытались продвинуться вперед, но или застревали в грязи, или падали, сраженные снайперскими выстрелами. Л когда пуля врезалась в дерево в нескольких сантиметрах от майорской головы, он и сам вроде утихомирился и ждал естественного развития событий, тоже надеясь на американские вертолеты с ракетами.

— Пемню, мы вот так же застряли однажды в дель-Iо Меконга, — привалившись к бульдозеру, рассказы-млл сержант Вернон Кин, — после того как десять часов шли по занятой Вьетконгом территории. Тогда тоже «найперы откуда-то били на выбор. И никто не знал, чья следующая очередь. Но мы шли, не думая об этом. Нас выручали пуленепробиваемые жилеты. Ну, если, конеч-

но, выстрел был не в голову. А потом мы вышли к болоту, и тут началось. Я готов был нырнуть с головой в вонючую жижу того людоедского болота, лишь бы спастись. Я и о змеях тогда забыл думать, а их в таких вот болотах, — кивнул он туда, где, невидимые за бульдозером, лежали те, кому не хватило места в укрытии, — их хватит на всех. Да, — выстрелив с ногтя фильтром сигареты, лениво произнес сержант, — с Вьетконгом шутки плохи, если у тебя нет техники, вот как у нас сейчас.

— И ты думаешь, нам тут долго лежать? — спросил сержанта солдат, сидящий рядом.

— Ты ведь первый раз в такой переделке, Джим, а?

— Первый, сержант.

— Не напусти со страху в штаны, может, еще все обойдется. Если нас не выручат вертолеты, то вьетконговцы, может быть, тоже не нападут на нас сегодня. Они подождут, пока мы полностью завязнем в грязи, и тогда уж точно загонят нас в угол. Вот полетят из нас перья, как будто из курятника, куда забралась лиса.

— И ты думаешь, они решатся напасть на нас?

— В атаку они не пойдут, они нас и так расколошматят, мы же беспомощны, как вон тот дурак бульдозер. Он уткнулся носом в грязь и стоит. А чем мы от него отличаемся? И ты знаешь, Джим, вьетконговцы, может, и не будут убивать нас, просто прострелят одну или обе ноги и заставят лежать, пока не выручат нас с базы. Зато, когда ты вернешься в Штаты, ты будешь рассказывать об этом так, что Пентагону трудно будет сманить во Вьетнам парней, которым ты о нем расскажешь.

— А ты помнишь, Вернон, — обратился к сержанту другой солдат, — как мы в Хаузянге плавали?

— Еще бы! Ты тогда здорово накупался, а, Стив?

— И накупался, и нахлебался досыта, особенно когда провалился по пояс. Пытаюсь вырваться и чувствую, что застрял, не могу освободиться. Ну, думаю, конец. А тут лейтенант кричит: огонь, огонь! Какой огонь, когда я чувствую, что скоро захлебнусь. Всю жизнь я смертельно боюсь змей, а тогда вижу, извивается, плывет прямо на меня такая небольшая, но, знаю, страшная змея, а ничего не могу сделать, тону, все глубже засасывает меня. Ну, думаю, Стив, отходился по сухому, вот сейчас ужалит — и конец. Смотрю, змея проплыла рядом, я ее только взглядом проводил. А облегчения не почувствовал, все равно, вижу, конец приближается. И тут вдруг вертолеты. Одни начали бомбить Вьетконг, а другие сели прямо на дорогу, чтобы забрать раненых. Санитары вытащили меня из трясины, осмотрели и говорят: «Ну, парень, благодари судьбу, что не захлебнулся. Иди-ка, отомсти Вьетконгу». А я весь в грязи, вонючий от болотной жижи, посмотрел на них и ответил так, что у них челюсти отвалились. Рванул я к вертолету, забрался в его брюхо и сижу, не верю, что жив остался. Они хотели меня вышвырнуть, говорят, воевать надо, в вертолете место только для раненых. «Хватит!» — крикнул я чистюлям и только тогда заметил, что мои ботинки против змей остались в болоте, видно, соскочили с ног, когда меня вытаскивали. Они опять свое: выходи и выходи. Тогда я поднялся, снял с пояса гранату и говорю: «Еще одно слово — ия взорву этот летающий гроб к чертовой матери». Они замахали руками: дескать, сиди, сума-сшедший, сиди. А я и двигаться не мог уже больше. Но зато знал, что вытолкнуть меня из вертолета можно было только мертвым. Дай-ка сигарету, Вернон.