Том 4. Торжество смерти. Новеллы - Габриэле д'Аннунцио

Мелодия — символ ненасытной страсти, неудовлетворенной жажды обладания проходит ежеминутно с грозной настойчивостью, она победоносно ширится, то сверкая по гребням музыкальных волн, то проникая их мраком.

Страшное действие напитка пронизывает душу и тело любовников, обреченных смерти. Ничто не укротит, не угасит их страсти: ничто — кроме смерти. Изведаны все восторги любви. Но тщетны жаркие объятия, тщетны стремления к обладанию друг другом, к слиянию воедино двух человеческих существ. Вздохи страсти превращаются в рыдания скорби. Непобедимая сила становится между ними, разъединяет их, создает безысходное одиночество. Эта сила в их телесной оболочке, в их земной сущности. И вот затаенная ненависть вспыхивает в сердцах обоих: жажда уничтожения, разрушения, стремление к преступлению, к самоуничтожению. Среди жарких объятий постигают они всю невозможность переступить границу общечеловеческого.

Уста, встречаясь с устами, не смеют более коснуться друг друга. «В нас смертно лишь то, что нас разлучает, что мешает Тристану вечно любить Изольду и жить для нее одной», — говорит Тристан. И вот она уже у порога беспросветного мрака. Мир действительности меркнет. «Мы умрем, — говорит Тристан, — мы умрем, чтобы воскресить любовь, чтобы принадлежать друг другу безраздельно, вечно, чтобы заснуть непробудным сном в безмолвных объятиях на лоне бессмертной любви…» Слова эти звучат среди pianissimo оркестра. Новый порыв экстаза овладевает обоими и уносит их к пределам чудесного царства мрака. Они уже предвкушают блаженство уничтожения, освобождения от грубой земной оболочки, она становится воздушной, рассеивается в бесконечности восторга. «Безраздельно, вечно, бесстрашно, безмолвно…»

«Берегитесь! Берегитесь! Уж день сменяет ночь, — предупреждает невидимая Брангена. — Берегитесь!»

Вот холодное дуновение утреннего ветра проносится по парку, пробуждая дремлющие цветы.

Бледный свет зари медленно расплывается по небу, застилая яркие звезды. «Берегитесь!» Но напрасны предостережения верного стража. Они не слышат их, они не хотят, не могут пробудиться. Под угрозой света они еще глубже погружаются в непроницаемый мрак. «Пусть вечная ночь откроет нам свои объятия!» И с вихрем нарастающих звуков они несутся к пустынному пространству, куда стремятся их души, где ничто не угасит пламени любви, где нет томления, нет страданий, нет одиночества, — к бесконечному миру прекрасных снов.

«Спасайся, Тристан!» — раздается крик Курвенэла вслед за мольбами Брангены. Вторжение грубой действительности прерывает объятия экстаза. На фоне мелодии любви проносятся звуки охотничьих рогов. Появляется король в сопровождении свиты. Тристан прикрывает плащом Изольду, распростертую на ложе из цветов, он хочет укрыть ее от взглядов людей, от лучей солнца и этим властным движением смело заявляет о своих правах на женщину.

Печальный день! Последний день! В последний раз герой вступает в борьбу с враждебными силами, решительно и спокойно глядя в лицо Рока.

В мелодраматической медленной и грустной мелодии выливается горе короля Марка, а Тристан стоит перед ним неподвижный, безмолвный. Он так отвечает на вопрос Марка: «Своей Тайны не могу поведать. Никогда не получишь от меня ответа». Мелодия напитка сгущает мрак над тайной этих слов, оттеняет значение неизбежного. «Последуешь ли ты за Тристаном, Изольда? — спрашивает герой королеву при всем народе. — Над страной, куда он идет, не восходят лучи солнца. То страна мрака и вечной ночи, среди мрака зачала меня мать и для мрака рожден я…»

И Изольда отвечает: «Там, где родина Тристана, там хочет быть Изольда. Покорная и нежная, она пойдет туда, куда он укажет…» Но смерть героя предшествует смерти Изольды. Он падает, сраженный предательской рукой Мелота.

В прелюдии третьего акта проносятся видения далеких берегов среди голых унылых утесов, где в глубине таинственных заливов рыдают и бьются безутешные волны. Туман легендарной поэзии окутывает суровую горную страну, всплывающую среди тусклого света зари или догорающих сумерек. Звук пастушьей свирели будит далекие образы прошлого, потонувшего среди ночи времен.

«Что говоришь ты, напев старинный, печальный? — спрашивает, очнувшись, Тристан. — Где я?»

Пастух наигрывает на хрупкой свирели бессмертную мелодию — наследие предков. Он спокоен в своем блаженном неведении.

Звуки эти знакомы душе Тристана, они уже сказали ему истину: «Я не там, где был. Но где же был я? Не знаю. Там я не видел ни солнца, ни жизни, ни людей, как рассказать, что видел я… То край, откуда я пришел и куда уйду навеки: обширное царство вечной ночи. Там царит одна, вечная истина: благословенное божественное забвение!»

Лихорадочный бред усиливается, ядовитый напиток разливается по жилам. «О, если бы знал ты, как я страдаю! Какой жар в моей крови, какой огонь пожирает тело… О, если бы ты знал! Если бы ты мог меня понять!»

А пастух в своем блаженном неведении играет и играет на свирели. Один и тот же мотив повторяется неизменно: он говорит о былой жизни, исчезнувшей навеки.

«Напев старинный, властный, — говорит Тристан, — твои печальные звуки донес некогда до моего слуха вечерний ветерок, возвещая о смерти отца. Он искал меня, тревожный, при свете зловещей зари, чтобы поведать о судьбе матери. Когда умирал отец мой, когда умирала давшая мне жизнь, ты звучал над нами среди сумрака предсмертных мгновений, замирающий, печальный. Ты некогда звучал и мне, и вот снова хищный ответ в твоих звуках. Зачем рожден я? Зачем?» И старая песня отвечает: «Чтобы любить и умереть! Чтобы умереть, любя!» «О, нет, нет. Не таков твой смысл… Чтобы любить, любить, умирая, любить и за гробом, а не умереть, любя!..» Ядовитый напиток все яростнее и яростнее разливается по жилам Тристана. Все существо его содрогается в смертельных муках. В оркестре порой раздается как бы треск пламени костра. Подобно огненному вихрю — страдания проносятся по его недрам, он извивается в конвульсиях, испуская вопли ужаса, еле сдерживая рыдания. «Напиток! Напиток! Ужасный напиток! С какой яростью ты разливаешься в моей крови, сжигаешь мой мозг! Ничто, даже сама смерть, не избавит меня от мучений страсти. Нигде, нигде не обрету я покоя. Моя ночь стремится к свету, и день торжествует мои страдания. Ах! Как жгут меня лучи палящего солнца! Нигде не найти мне прохлады, ничем не угасить пожирающего пламени! Какой бальзам исцелит мои мучения?» Все существо его проникается стихийной страстью, наследием веков, таящей в себе все преступления отцов и детей, все наслаждения, все страдания человечества. В крови бушует вековое сладострастие и пороки, сливаются все воды чувственности, с незапамятных времен преподносимой устами женщины ее ненасытному рабу — мужчине. Он унаследовал извечное зло. «Я сам, сам изготовил себе этот огненный напиток Из объятий отца, из страданий матери, из всех слез мира, его восторгов и страданий изготовил я ядовитое зелье. И я вкусил, вкусил от чаши наслаждений… Будь проклят, ужасный напиток! Будь проклят тот, кто изобрел тебя!» Он падает на ложе без сил, без жизни, чтобы снова очнуться для мучений, чтобы снова почувствовать горящую рану, чтобы снова увидеть властный образ той, что несется к нему по равнине моря. «Она приближается, приближается, качаясь по волнам на ложе из цветов. Ее улыбки утолят мои страдания, в ней исцеление…» Он призывает, он уже «видит» своими закрытыми для внешнего света очами эту волшебницу, владеющую целительным бальзамом, способную врачевать телесные и душевные страдания. «Она приближается, она приближается! Неужели ты не видишь, Курвенал, неужели ты не видишь?»

Волнующаяся поверхность Мистического Залива переливается неясными отзвуками прежних мелодий, то сливая их воедино, то вознося одну из них на гребнях волн, то погружая на дно, чтобы вознести новую и снова растворить ее: вот мелодия душевной борьбы на палубе корабля, вот мелодия напитка, пенящегося в золотом кубке, и разливающейся по жилам ядовитой влаги, вот мелодия таинственной летней ночи, зовущей к бесконечным восторгам любви, одна за другой проносятся все мелодии, всплывают все образы и ощущения, а на фоне общей симфонии выступает время от времени роковая мелодия любви — властная, непобедимая, неизменно повторяющая: «Любить, любить, умирая, любить и за гробом!»

«Корабль пристает! Изольда, вот Изольда! Она сходит на берег!» — кричит Курвенал, с высоты башни. В порыве безумной радости Тристан срывает повязку, и кровь струится из раны, целый поток крови, способный затопить землю, затопить мир. С приближением Изольды ему кажется, что он начинает «слышать» свет.

«Не свет ли слышу я? Не свет ли коснулся ушей моих?» Лучи внутреннего света ослепляют его, все атомы его существа проникаются светом и лучезарные растворяются во Вселенной. Свет превращается в музыку, музыка превращается в свет.