16 наслаждений - Роберт Хелленга

Ровно в одиннадцать часов на следующий день господин Хармондсворс взошел на кафедру и отбил молотком три ритуальных удара, чтобы успокоить толпу.

Первые три лота прошли очень быстро, и господин Хармондсворс стремительно продвигался вперед, часто продавая два лота за первое издание книги о путешествии Марко Поло и «De consuetudenis» ушли к братьям Мэгг за восемнадцать тысяч фунтов. «Открытия Святой Биргитты» к Кваричу за ошеломительную цену в тридцать две тысячи. «Что такого особенного она могла открыть?» – недоумевала я. Что бы это ни было, мои опасения насчет дилеров оказались безосновательными, мои сомнения – мелочными. Эти люди в помятых костюмах демонстрировали решимость не допустить, чтобы все хорошие лоты ушли к аутсайдерам. Трио из «Чейз Манхэттена» продолжало доминировать на торгах, но им приходилось щедро оплачивать свое превосходство. Время от времени то один, то другой дилер – то Вассерштейн, то Краус, то Скотт, то Мортон, намеренно поднимал ставки в семь-восемь раз выше оценочной стоимости.

Мои чувства смешались. Меня не волновал беспечный стиль американцев, но не хотела бы я встретиться с ними где-нибудь в другом месте. (Я думала о трио из «Чейз Манхэттена» как об «американцах», хотя и Вассерштейн был из Филадельфии, и Краус – из Нью-Йорка).

Вместо того чтобы оценивать стоимость Аретино, я обнаружила теперь, что пытаюсь оценивать финансовые возможности различных покупателей. «Чейз Манхэттен» уже выложили много денег. Означало ли это, что они торговались без всякого ограничения или что они стремительно приближались к своему лимиту? С другой стороны, Краус, Вассерштейн и другие дилеры пришли готовыми потратить много денег, которые потратить еще не успели. Означает ли это, что они захотят предложить больше за последние лоты? Они не казались мне людьми, которые будут унесены волнами страсти, как романтические любовники. С другой стороны, я чувствовала, что во всем этом присутствует огромное эго, эго, которое наполняло комнату электричеством или, возможно, флогистоном.

Лот 241 был выставлен около половины второго. Я не завтракала, и в желудке у меня так сильно урчало, что я всерьез подумывала над тем, чтобы покинуть комнату. Тони, который исчез на четверть часа, вернулся на свое место, когда господин Хармондсворс поднял ставку до пяти тысяч фунтов.

– Расслабься, – прошептал он. – Теперь ты уже ничего не можешь сделать. Che sara, sara…[162] – Он начал напевать, очень-очень тихо, мелодию этой ужасной песни.

Конечно же, он был прав. Но я чувствовала другое. У меня было ощущение, что усилием собственной воли, я могу буквально заставить их поднять цену, если буду сосредоточенна. (Я всегда думала, что «Cubs» не могли проиграть, если я внимательно слежу за игрой. Затем я отвлекалась на что-нибудь другое и забывала об игре. Но сегодня этого не случится.)

Ставок не было. Прошло пятнадцать секунд. Пятнадцать секунд много для аукциона. Немало лотов были сняты и за меньшее время.

Первая ставка поступила от младшего члена из трио «Чейз Манхэттена». Ему ответил господин Скотт от имени братьев Мэгг, который кивнул очень определенно. Несколько ставок пришло с задних рядов, где появились новые лица. В целом, по-моему, было около дюжины торговавшихся, хотя было трудно сказать наверняка, кто торговался: поднятая рука здесь, кивок там, удар карандашом, поднятый вверх каталог.

Господин Хармондсворс озирал комнату, словно контролер воздушных авиалиний, который должен следить за дюжиной самолетов одновременно. У него теперь не было времени разговаривать с дилерами, сидящими впереди. Он смотрел в оба глаза и слушал в оба уха, хотя, думаю, он, должно быть, и пропускал ставки – то здесь, то там. Например, женщина сзади меня держала каталог над моим ухом и хлопала им в воздухе, как будто хотела выкрикнуть, но она знала, что не может этого сделать.

Предложение цен, немного замедлившееся на оценочной стоимости (как машина перед опасным поворотом), теперь снова продвигалось вперед ровно по нарастающей в тысячу фунтов. Господин Скотт, представлявший братьев Мэгг, который накануне уступил уже много лотов, уверенным кивком головы повышал ставки; доктор Вассерштейн медленно поднимал руку; Краус выставлял в сторону господина Хармондсворса пальцы и издавал ими легкий щелкающий звук, точно выстреливал из пистолета; старший из трио «Чейз Манхэттен», возглавлявший торг, изображал рукой что-то наподобие дружеского жеста, как будто махал кому-то на скамейке.

Предложения поднимались вверх по длинной ровной спирали, пока цена не достигла тридцати пяти тысяч, на одну тысячу меньше той, которую «Чейз Манхэттен» заплатил за Кекстона в предыдущий день, – еще один психологический барьер, поскольку это была до сих пор самая высокая цена. К этому времени осталось всего полдюжины дилеров, принимавших участие в торгах – «Чейз Манхэттен», Краус, Вассерштейн, дилер в задней комнате, дилер на телефоне и господин Скотт для братьев Мэгг. Господин Скотт перескочил барьер – поднял цену сразу на две тысячи фунтов. Женщина, сидящая за мной, которой наконец-то удалось привлечь внимание господина Хармондсворса размахиванием каталогом, присоединилась к кругу на тридцати семи тысячах, в то время как другие выпадали. Те самые две тысячи фунтов были последним, прощальным выстрелом господина Скотта. Дилер, передававший телефонные ставки, дал понять, что покупатель на другом конце провода устал; дилер в задней комнате ушел.

Итак, остались «Чейз Манхэттен», Вассерштейн, Краус и женщина за моей спиной.

Повышение ставок шло быстро (так как каждый участник торгов старался обойти других волнами) от тридцати семи тысяч к сорока, затем медленно набирало обороты до пятидесяти. Вассерштейн, который был в нерешительности, выпал на пятидесяти пяти тысячах. Я сделала быстрые подсчеты: по текущему курсу обмена эта была почти та же сумма, какую он заплатил за рукопись «Кентерберийских рассказов».

Тони дотронулся до моей руки, и я осознала, что дрожу. Чувство, которое все это время было со мной, – как будто я на секретном задании или будто я спецагент – еще никогда не достигало такой силы. Я была там, физически присутствовала в комнате, но меня никто не мог видеть. Я была богоподобным (или богинеподобным) присутствием за сценой. Мужчины в помятых костюмах рисковали состояниями из-за маленькой книжке с картинками, которую я сама бережно и с любовью отреставрировала и принесла в этот храм как священный дар. Я вспомнила вопрос мадре бадессы: «Что за явление человек?» – и ее же ответ: «Небольшая картинная галерея». Я затаила дыхание, когда мы приблизились к шестидесяти пяти тысячам. Сумма, которую Краус заплатил на торгах в прошлом году за «Откровение Иоанна Богослова», самая большая цена, какую когда-либо платили на книжном аукционе. Хватит ли ему средств заплатить столько же за Аретино? Торговался ли он от лица клиента с неограниченными средствами?

Повышение ставок замедлилось, приблизившись к вершине, длинный товарный поезд забирался на крутой подъем. «Чейз Манхэттен» и Краус выжидали. Старший от «Чейз Манхэттен» уже больше не улыбался, когда махал рукой, и я видела, как он обменивался взглядами со своими двумя партнерами. Краус тоже казался неуверенным. Он пытался смотреть на женщину, сидящую за мной, но было ощущение, что он смотрит, пристально смотрит на меня, как будто я была той, кто вел торг против него. Он злился, сражаясь не с одним оппонентом, а с двумя, оба из которых были аутсайдерами и играли не по правилам. Я уверена, что он чувствовал бы себя более комфортно, если бы торговался против доктора Вассерштейна, но тот сидел, опустив голову, слушая, как господин Хармондсворс выкрикивает ставки.

Я повернулась на стуле, чтобы посмотреть на женщину сзади. На вид ей было лет пятьдесят, одета в простую белую блузку и твидовую юбку, и выглядела тоже слегка обеспокоенной. Она держала каталог открытым, зажав его между животом и большой сумкой, содержимое которой выкладывала себе на колени. Она расставила ноги, чтобы пошире растянуть юбку, но и так для всего не хватало места. Компактная пудра, авторучка, жестяная коробочка с ментоловыми конфетами, банкноты, какие-то бумажки, письма… Авторучка соскользнула на пол, и когда она нагнулась за ней, то уронила пудру и несколько банкнот. Тони опустился на колени, помогая ей все собрать.

Краус назвал ставку шестьдесят две тысячи, издав при этом еще один непроизвольный звук. Господин Хармондсворс ждал почти пятнадцать секунд, чтобы «Чейз Манхэттен» перекрыли ставку, что они и сделали. Женщина за мной подняла в воздух каталог, сама при этом не поднимая лица. И наступила очередная долгая пауза. Что-то мистическое было в этих паузах переоценки ценностей, которые становились все более длинными по мере того, как ставки ползли выше и выше.