Спасение красавицы - Энн Райс

— Лошадки не должны озираться по сторонам, мой мальчик, — объяснил конюх и с силой прихлопнул меня сзади ладонью, подтолкнув во мне фаллос. — А если они все-таки это делают, их от души порют и надевают шоры.

Потом он взялся за мои причиндалы, специальным ободком туго притянув мошонку к члену, и я едва перенес его ласковое прикосновение, мгновенно ощутив сладкое томление в паху.

— Вот, теперь все чудненько! — довольно заключил грум, прохаживаясь возле нас взад-вперед. Рукава его белой рубахи были закатаны до локтей, открывая взору золотистый пушок на загорелых руках, а его бедра соблазнительно двигались под длинной кожаной безрукавкой, сообщая его манере держаться приятную развязность.

— И если уж мне приходится терпеть ваши слезы, — добавил он, — я хочу, чтобы вы хотя бы подымали повыше лица, чтобы все на свете видели, как вы плачете. Если уж вам так надо поплакать, так пусть этим хотя бы любуется ваша госпожа или господин. Но меня вы на этом не проведете, не надейтесь. Вы отличные пони! А ваши слезы только заставят меня покрепче вас обоих пороть. А теперь марш к выходу!

Нам ничего не оставалось, как подчиниться. Я почувствовал, как Гарет позади собрал в кулак мои поводья. Закрепленный сбруей фаллос, жесткий и тяжелый, как давешний бронзовый, ощущался во мне точно толстая, увесистая дубинка. Грузики сильно оттягивали соски. Ободок туго сжимал мне причинное хозяйство. Казалось, у меня не было уже ни одной части тела, которую оставили бы в покое. Сапожки из мягкой, точно для перчаток, кожи еще больше подчеркивали мою наготу, заставляя краснеть от стыда. Вся эта амуниция словно завладевала мною, безраздельно управляя, объединяя в себе тысячу ощущений и мук.

И когда я понял, что уже готов раствориться в этих чувствах, на мой зад опустился громкий и увесистый удар ремня. Следом прозвучал еще один, и Тристан рядом со мной болезненно поморщился в своих удилах. Нас провели мимо позорных столбов, потом через двойные двери выпроводили в большой конюшенный двор, где стояли по своим закуткам богатые экипажи и простенькие повозки. От распахнутых ворот дорога шла к восточному выезду из городка.

Меня снова охватил приступ страха. Страха от того, что вот сейчас нас погонят туда, что нас все увидят в этом позорном наряде. И чем больше я содрогался от всхлипов и судорожных вздохов, тем сильнее сжимала меня сбруя и бойчей приплясывали свисавшие с груди грузики.

Гарет подошел ко мне сбоку и быстро пробежал гребнем по волосам.

— Ну, Лоран, — ворчливо спросил он, — чего теперь ты тут боишься? — Он похлопал меня по тому самому месту, где только что лихо прогулялся ремень. — Нет, я вовсе не издеваюсь над тобой. Я говорю совершенно серьезно. Давай-ка я кое-что открою тебе насчет страха. Страх, знаешь ли, хорош тогда, когда у тебя есть возможность выбора.

Гарет подергал за кольцо фаллос, дабы убедиться, что он сидит достаточно-прочно. Мне же показалось, будто он вдолбился еще сильнее и глубже, анус от него вовсю зудел и пульсировал. И от всего этого я никак не мог перестать плакать.

— А у тебя такая возможность имеется? — простодушно спросил он. — Подумай-ка. Ну?

Я помотал головой, признавая, что выбора у меня никакого нет.

— Нет, так у нас пони не отвечают! — мягко осадил он меня. — Я хочу, чтобы ты хорошенько тряхнул головой. Вот так! Еще разок! Еще. Вот теперь как надо.

Я послушно встряхивал головой, и с каждым движением упряжь на мне туго натягивалась, шевелились на груди грузики, вздрагивал внутри фаллос. Со сводящей с ума мягкостью грум потрогал мне шею, и мне тут же захотелось развернуться, прильнуть к нему, поплакать на его плече…

— Так вот, как я говорил… — продолжал Гарет. — И ты тоже это послушай, Тристан. Страх хорош тогда, когда у тебя есть какой-то выбор. Или возможность владеть ситуацией. У вас же ничего этого нет. Вот с минуту на минуту здесь появится лорд-мэр со своей фермерской повозкой. Он вернет нам старую упряжку, и вы попадете в свежую, чтобы отвезти его повозку обратно к имению за вечерним грузом. И у вас тут нет совершенно никакого выбора! Вы все равно туда пошагаете, вас все едино запрягут в повозку и будут что есть сил нахлестывать вожжами. И вы абсолютно ничего не можете сделать, чтобы этого избежать! Так что, если хорошенько подумать: чего вам тут бояться? Вам целый год этим заниматься — и тут уже ничто и ничего не изменит. Надеюсь, вы уже все поняли, верно? Теперь кивните-ка как следует!

Мы с Тристаном энергично затрясли головами. К немалому моему удивлению, я и впрямь немного успокоился, страх во мне стал постепенно меркнуть, сменяясь чем-то иным, что я не мог пока определить словами. Чувством, которое трудно, а то и вообще невозможно объяснить — скорее, зыбким ощущением открывающейся для меня новой жизни, едва только забрезжившей впереди… Выходит, все пути, что уже довелось мне одолеть, неизбежно привели меня именно сюда, к этому новому, неизвестному началу…

Гарет между тем добыл немного масла из случившегося под рукой глиняного горшочка и старательно натер мне мошонку, приговаривая под нос: «Чтобы яйца блестели», затем с не меньшим усердием умастил и член, особенно наведя блеск на головку. Я едва перенес эту невероятно возбуждающую процедуру, чувствуя прокатывающийся по всему телу озноб, и даже попытался увернуться от его руки, когда он, рассмеявшись, щипнул меня за седалище.

— Когда же наконец прекратятся эти слезы? — шепнул он мне, припав губами к самому моему уху. — Знаешь, когда тебе захочется поплакать, пожуй удила. Вгрызись покрепче да пожуй — полегчает. Разве не приятно держать зубами эту мягчайшую кожу? Коням обычно нравится.

Я последовал его совету. Грум оказался прав: меня и впрямь немного отпустило. Плотный кожаный валик во рту был приятен на вкус и казался достаточно прочным, чтобы выдержать долгое и яростное жевание.

Не поворачиваясь, я краем глаза наблюдал, как конюх натирает маслом и Тристана, думая при этом: «Вот сейчас в любой момент нас выведут на дорогу. В этой нелепой упряжке мы зашагаем по улицам, и такими нас увидят сотни людей… Если, конечно, удосужатся на нас взглянуть… Если вообще заметят…»

Гарет вновь развернулся ко мне. Теперь он прицепил к моему бодрому петушку черную кожаную петельку, с которой свисал маленький медный колокольчик, при каждом малейшем движении издававший низкий дребезжащий звук. Невыносимый кошмар и унижение, причем от такой маленькой незатейливой штучки.

Тут память подбросила мне воспоминания об изящных украшениях, которыми снабжали невольников во дворце у султана. Я вспомнил самоцветы, золото, яркие и пестрые ковры, расстеленные в саду на мягкой зеленой траве, тонкие кожаные наручники… И слезы вновь неудержимым потоком покатились по лицу. Хотя это отнюдь не означало, что я жаждал оказаться там вновь, просто столь разительная перемена обстановки чрезвычайно обостряла впечатления.