Злые духи - Евдокия Аполлоновна Нагродская

«Не слишком ли я?» – мелькает у меня в голове. Да нет, «бедная труженица», «гнуть спину» – это такие обиходные слова в ее лексиконе, что она и не заметила их.

– Да, но работница получает гроши! – восклицает Катя.

– Опять только потому, что работниц много. Да и потом, надо же как-то оценивать талант и творчество. Ведь переписчик получает гроши сравнительно с писателем.

Катя молчит. Мать тревожно смотрит на нее. Я принимаюсь опять за работу, и мне досадно. Катя – слишком слабый противник. Стоит ли тревожить мать этими разговорами? Не молчать ли лучше? Что за бабье занятие – такая пикировка!

Какая чудная ночь! Я стою в саду. Какая тишина, какой аромат! Вся листва, весь воздух, трава полны светящимися мухами. Море шумит, шумит. Я бы пошла туда, к морю, но калитка заперта. Искать ключ – перебудишь всех в доме. Все спят. Как могут люди спать в такую ночь? Как может спать Женя! Я в ее годы была способна прогулять всю ночь.

– Таточка, вы не спите? – слышу я ее голос с террасы.

– Нет, сплю! Это я в припадке лунатизма гуляю по саду! – говорю я загробным голосом.

Женя хохочет и выбегает ко мне. Она закутана в большой байковый платок.

– Как вы неосторожны, Таточка, в одном батистовом платье. Лихорадку схватите.

– Верно! На этом Кавказе при всех наслаждениях природой всегда, как memento mori[22], стоит лихорадка.

– Я поделюсь с вами своим платком! Женя окутывает меня, и мы медленно идем по саду.

– Таточка, я вас ужасно люблю – Женя нагибается и целует меня. Я не маленького роста, но она выше. – Вы, может быть, не поверите, а я с первого взгляда полюбила вас! Нет, я даже вас раньше полюбила, давно, как только Илюша стал нам писать о вас. Я Илюшу тоже страшно люблю – больше, чем Катю и Андрея.

– Илья лучше всех! – смеюсь я.

– Да, да, лучше всех! И вы такая именно жена, какую я хотела для него!

Это детский лепет, но мне отрадно, мне тепло, я ее целую с благодарностью.

– Вы так не похожи на всех наших знакомых дам. Вы какая-то такая… яркая. Вот мама и Катя говорят, что вы некрасивая. А вы мне кажетесь красивей всех, кого я знаю. Катя находит, что ваши платья, ваша прическа слишком театральны, а мне все это кажется таким красивым. Катя у нас чрезвычайно строгая ко всему, что она называет пустотой, а к этому она причисляет все: и веселье, и платья. И ведь это предрассудки, не правда ли?

– Женюша, Женюша, не откидывайте предрассудков! Потом трудно остановиться на этом пути. Границы нет! Платье, прическа – это пустяки, но если пойдете далее… Милая моя деточка, слушайтесь Катю и маму, вы проживете спокойно, счастливо, без тревог!

«И страстей», – прибавила я про себя.

Я теперь на ночь всегда принимаю опиум и засыпаю без снов, как убитая. А значит, с «тобой» можно бороться! Днем сила воли, ночью – опиум. Я выздоравливаю. Выздоравливаю!

Мне иногда даже жалко Катю! Она совершенно сбита с толку. Как ей хочется оправдать перед самой собой свою ненависть ко мне. Ее честность страдает от этой несправедливой, ни на чем не основанной ненависти. Она ищет, мучительно ищет зацепиться за что-нибудь, и – не за что! Всех пороков, которые ее бы утешили, нет!

Я работаю, брат ее со мной не опустился, а напротив, идет в гору и в письмах называет меня своим вдохновителем, другом, правой рукой. Относительно знаний, образования я выше ее, даже читала гораздо больше. Эти последние удары я наносила не сразу и всегда дав ей немного пошпынять меня. Сознаюсь, это женская мелочность. Мне доставляло удовольствие удивлять и ошеломлять ее.

Попробовала она меня со стороны политических убеждений – они оказались одинаковы. Мне страшно хотелось удариться в крайне левую сторону, но я сдержалась, пусть будет меньше предлогов к рассуждениям и спорам. Наши споры положительно мучительны для Марьи Васильевны. Даже «помощь ближнему» у меня шире, так как у меня больше заработок. Остаются мои туалеты.

Катя ходит вокруг меня и изнывает. Как-то мы говорили о ее любимом беллетристе Д. Д. – друге Ильи, мы с ним знакомы давно. Я дала ей книгу его рассказов. На этой книге очень любезная надпись, какие обыкновенно пишут писатели, даря экземпляр книги своим почитательницам: «Талантливой, чуткой умнице Таточке от друга».

Добродушный Иван Федорович, наверное, ста знакомым дамам написал то же самое, но для Кати он кажется каким-то небожителем, его слова – закон, заповедь. Она теперь еще более мучается совестью, что чувствует ко мне беспричинную антипатию. Когда она прочла надпись на книге и изменилась в лице, мне было ее жалко, я даже хотела крикнуть:

«Катя, я подкрашиваю ресницы. Может быть, это вас утешит?»

Она сама себя не понимает… А я ее понимаю. Это органическая антипатия. Я воплощаю для нее физически тип, ей антипатичный, и никакие мои нравственные достоинства не помогут. Если бы я совершила какой-нибудь выдающийся подвиг из любви к человечеству, она все равно не смогла бы пересилить свое отвращение ко мне.

И это тело! Душа, сердце, разум здесь ни при чем!

Как часто мы слышим: он во всех отношениях безукоризненный человек, но он мне несимпатичен – и наоборот: он пьяница, он дрянь, но он такой славный.

Это тело! Тело кричит – и ничего с этим не поделаешь ни умом, ни разумом. Можно только удержать себя от проявлений симпатии и антипатии.

Катя меня не побьет, не отравит – она удержится. Она не понимает этого, а я… О, как хорошо я это понимаю! Катя, днем – сила воли, а на ночь принимайте опиум, а то вы, наверное, во сне четвертуете меня или жарите на вертеле! Принимайте на ночь опиум!

Вот уже две недели, как я здесь, и, к своему удивлению, прекрасно себя чувствую. Невралгии нет, остатков болезни как не бывало.

Я работаю, лазаю по горам и ем, ем просто неприлично.

Мать сильно бодается. Если бы ее можно было взять лаской, я бы приласкалась к ней, право, искренне – она мне нравится. Женя от меня не отходит, а Катя и Андрей избегают.

Сидоренко сделал мне визит, и Катя радостно насторожилась, бессознательно надеясь поймать меня хоть на кокетстве, – и тут не выгорело. Если я слегка и кокетничаю с Сидоренко, то так, что ни он сам, ни Катя этого не замечают.

Обхаживаю одну абхазку. Познакомилась с ней в