Козырные тузы - Джордж Мартин

Тот год был самым лучшим в жизни Томаса Тадбери Чего нельзя сказать о Великой и Могучей Черепахе.

Герои комиксов, судя по всему, могли вообще прекрасно обходиться без сна. В настоящей жизни все обстояло далеко не так просто. С девяти утра до пяти вечера Том работал, а свою черепашью жизнь вел по ночам и в выходные, но теперь все его свободное время занимала Барбара. Вот почему бронированный панцирь становился на Манхэттене все более и более редким зрелищем.

Дело закончилось тем, что в один прекрасный день Том Тадбери с легким потрясением осознал, что не навещал свои панцири на свалке вот уже три с половиной месяца. Поводом для этого стала небольшая заметка на двадцать четвертой странице «Таймс», заголовок которой гласил: «РАЗЫСКИВАЕТСЯ ЧЕРЕПАХА. ВОЗМОЖНО, ОН МЕРТВ». Ниже сообщалось о том, что за последние несколько месяцев Черепаха не ответил ни на один из вызовов (Том действительно давно не включал свой приемник) и что доктор Тахион серьезно обеспокоен и даже несколько раз давал объявления в газеты с предложением награды за любые сведения о Черепахе (он никогда не читал объявления).

Следовало сесть в панцирь и наведаться в клинику. Но у Тома не было времени. Он пообещал Барбаре помочь отвезти ее класс на экскурсию на Медвежью гору, и через два часа они должны были выезжать. Поэтому он отправился в ближайшую телефонную будку и позвонил в клинику.

— Кто говорит? — раздраженно осведомился Тахион, когда его наконец подозвали к телефону. — У нас здесь очень много дел, и я не могу тратить время на людей, которые отказываются представляться.

— Это Черепаха, — сказал Том. — Я хотел сказать вам, что я жив и здоров.

В трубке повисло молчание.

— Ваш голос не похож на голос Черепахи, — наконец отозвался Тахион.

— Аудиосистема в панцире сделана таким образом, чтобы искажать мой голос. Поэтому он и не похож на голос Черепахи. Но я — Черепаха.

— Докажите.

Том вздохнул.

— Господи, ну вы и зануда. Хотя этого и следовало ожидать. Десять лет назад вы плакались мне на свою сломанную руку, хотя сами же во всем и были виноваты. Вы же не предупредили меня, что собираетесь спрятаться под погрузчиком. Я ведь не телепат, в отличие от некоторых.

— Но я ведь не просил тебя разносить полсклада, это была твоя инициатива, — парировал Тахион. — Тебе повезло, что я не превратился в блин. Человеку с твоими способностями следовало бы… — Он запнулся. — Ты действительно Черепаха.

— Угу.

— Куда ты запропастился?

— Я просто был счастлив. Не беспокойтесь, я буду показываться время от времени. Хотя не так часто, как прежде. Я очень занят. Думаю, я скоро женюсь. Как только наберусь храбрости и сделаю ей предложение.

— Поздравляю, — сказал Тахион. Голос у него был довольный. — И кто же эта счастливица?

— Э, не скажу. Но вы ее знаете. Она — одна из ваших давних-предавних пациенток. Когда ей было два года, она переболела дикой картой. Ничего серьезного. Даже никаких следов не осталось. Я бы пригласил вас на свадьбу, Таки, но тогда игре конец, верно? Может быть, если у нас родится сын, мы назовем его в вашу честь.

В трубке повисла долгая зловещая тишина.

— Черепаха, — проговорил наконец инопланетянин странно ровным голосом. — Нам надо поговорить. Можешь выкроить время, чтобы заглянуть в клинику? Я приму тебя в любой момент.

— Я страшно занят.

— Это очень важно, — не уступал Тахион.

— Ну ладно, ладно. Только это будет поздно вечером. Но не сегодня, сегодня я буду слишком усталым. Завтра скажем, после Джонни Карсона.[9]

— Согласен, — сказал Тахион. — Я встречу тебя на крыше.

Теперь свадьба уже точно должна была закончиться. Что ж, следовало бы поблагодарить Малыша Динозавра хотя бы за это; маленький поганец отвлек его от тягостных мыслей.

Панцирь медленно летел над Бродвеем по направлению к Таймс-сквер, но всеми мыслями Том сейчас находился на другом берегу Нью-Йоркской бухты, в Топ-Хэт-Лаундж. В последний раз он был там, когда праздновали свадьбу Джоуи и Джины. Он был у них шафером и помнил все до мельчайших подробностей, начиная от тисненых обоев и заканчивая вкусом пряного польского соуса и музыкой, которую играл оркестр.

Барбара, наверное, надела подвенечное платье своей бабушки. Она как-то раз показала его ему — десять лет назад. Какое у нее было лицо, когда она провела рукой по старинному кружеву…

Его воображение услужливо подсунуло непрошеную картину. Барбара в подвенечном платье, ее русые волосы под вуалью, ее счастливое лицо.

«Я согласна».

А рядом с ней — Стив Брудер. Высокий, темноволосый, прекрасно сложенный. Этот сукин сын сейчас выглядел едва ли не лучше, чем в школе. С мальчишеской улыбкой и щегольскими усиками в стиле Тома Селлека. В смокинге он, должно быть, выглядит совершенно неотразимо. Вместе они составляют потрясающую пару.

И ребенок у них выйдет всем на загляденье.

Надо пойти. Подумаешь, не ответил на приглашение, они ведь все равно пустят его. Бросить панцирь на свалке, да хоть в эту чертову реку, если уж на то пошло, сесть в машину, и он окажется там в два счета. Будет танцевать с невестой, и улыбаться ей, и пожелает ей счастья — всего счастья в мире. И пожмет руку счастливому жениху.

У Брудера было профессиональное рукопожатие. Теперь он занимался недвижимостью, в основном в Вихокене и Хобокене; он вовремя сообразил, что к чему, и, когда в одно прекрасное утро все яппи Манхэттена, проснувшись, обнаружили, что от Нью-Джерси их отделяет только Гудзон, оказался во всеоружии. Зашибал бешеные деньги и рассчитывал к сорока пяти стать миллионером. Он сам рассказал об этом Тому в тот злосчастный вечер, когда Барбара пригласила их обоих на ужин. Представительный и самоуверенный, с озорной мальчишеской улыбкой, без пяти минут миллионер, он дал понять, что и его жизненный путь тоже не усыпан розами: его новый телевизор что-то забарахлил; может быть, Том его посмотрит, а? В память о былых временах.

В начальной школе они как-то обменялись рукопожатием, и Стив стиснул пальцы так сильно, что Том упал на колени, обливаясь слезами. Теперь они оба были далеко не мальчишками, но отточенное, натренированное рукопожатие Стива Брудера до сих пор было куда крепче, чем нужно. Ему нравилось, когда его собеседник морщился.

«Вот бы Черепаха пожал ему руку», — кровожадно подумал Том. Он взял бы его ладонь в свои мысленные руки и по-дружески стиснул ее, совсем легонько, так, чтобы рука смялась и искривилась, чтобы эта гладкая загорелая кожа полопалась, а пальцы хрустнули, как деревянные китайские палочки, и обломки костей вылезли из окровавленной плоти. Черепаха мог бы дергать его поганую руку вверх-вниз, пока она не выскочила бы из сустава, а потом повырывал бы ему все пальцы один за другим. «Она любит меня, она любит меня, она любит меня, она любит меня, она любит МЕНЯ».