Все дозволено - Сергей Абрамов

Свет погас и разлился снова, сместив и пространство и время. Теперь они были вдвоем — далеко от Гедоны! — у главного пульта ускорителя, управляющего скоростями элементарных частиц. Привычные досветовые скорости уже не устраивали экспериментаторов, и они — пока тщетно! — пытались превысить лимитированную Эйнштейном цифру в триста тысяч километров в секунду. Только триллионные доли этой минимальной в нашей житейской практике единицы времени отделяли индикаторы скоростей от предельной грани, за которой приставка «суб» превращалась в «супер». Такого превращения пока не произошло, но один из создателей ускорителя был в нем непоколебимо уверен. Он уже открыл шесть новых элементарных частиц, которые пометил прописной буквой «Т» с порядковым номером от единицы до шестерки, но все это были частицы субсветового века. Новая искомая частица Ту должна была обнаружиться за его пределами, когда дрожащие стрелки скоростных счетчиков перейдут заветную грань. Для того и была еще более повышена энергия ускорителя в эту предвоскресную ночь.

Все тянулось, как обычно. Малыш и Алик никогда не работали в Космической службе, никогда не были на Гедоне и не знали других обязанностей, кроме тех, которых требовало от них дежурство в эту обыкновенную ночь: от других она не отличалась. Люминесцентные лампы превращали ее в догорающий день. Привычно жужжал автоматический комплекс приборов, и так же привычно накапливалась скука в кондиционированном воздухе зала. Чуда не было.

— Его и не будет, — сказал Малыш, совершив очередной обход автоматики.

— Не верю я в поправки к Эйнштейну.

— А тахион? — спросил Алик.

— Где он, твой тахион?

— Не мой, а Джеральда Фейнберга. Он предсказал его движение быстрее света лет сорок назад.

— Предсказал — не открыл.

— Нептун тоже был сначала предсказан, а не открыт. Между планетой и элементарной частицей в данном случае разницы нет: обе признавались существующими до их открытия.

Малыш, даже не отвечая, углубился в решение шахматной двухходовки. Алик лениво наблюдал за ним: вот он поерзал на стуле, взъерошил волосы, вскочил, уронив короля на пол, медленно поставил его обратно, посидел над доской и со вздохом встал.

— Тоже существует, но не открыт, — сказал он.

— Ты о чем? — спросил Алик.

— О решающем ходе. Пришло озарение и угасло, как жизнь твоего тахиона. Триллионные доли секунды. Может, потому, что глаза слипаются.

— Выпей пива.

— Я пью теплое пиво только по рецепту врача. — Малыш с отвращением оглянулся на рюкзаки, брошенные у пульта: по окончании дежурства намечалась экскурсия на морской берег. — Наверно, в конструкции ускорителя принимали участие язвенники и трезвенники.

— Почему?

— Потому что не предусмотрели холодильника для пива и бутербродов. Пойду лучше воды попью.

Он сонно поплелся к душевой в конце зала, где входящие подвергались обработке очищающей воздушной струей. Там же находился и умывальник с холодной и горячей водой. Минуту спустя Малыш выскочил оттуда, бегом пересек зал и переставил какие-то фигуры на шахматной доске.

— Эврика! — крикнул он бодренько и тут же пояснил Алику: — Понимаешь, я поставил упавшего короля не на «эф», а на «же». По ошибке. Озарение вернулось. Тахион открыт.

— Поэтому ты и забыл закрыть кран в умывальнике, — сказал Алик.

Сквозь тихий жужжащий фон пробивался шум открытой воды. И что-то произошло.

Что-то, совсем не имевшее отношения ни к воде, ни к шахматам.

Как будто, именно как будто — оба не могли утверждать этого точно, — чуть-чуть потускнели лампы, чуть-чуть сместились очертания окружающего, словно отраженные в дрогнувшем зеркале, чуть-чуть стало жарче, как бывает, когда прекращается поступление холодного воздуха.

И все стихло. Уже не как будто, а явственно смолкла автоматика, оборвалась вибрация, зал наполнила зловещая немота. Оба прислушивались к ней долго, словно не веря ушам, не веря и не понимая.

— Ты слышишь что-нибудь? — спросил Алик.

— Ни звука.

— Даже твоя вода уже не течет.

Не ответив. Малыш двухметровыми шагами понесся к душевой, откуда вышел минуту назад. Алик, отставая, поспешил за ним.

Три секунды потребовались им, чтобы увидеть чудо.

Вода текла по-прежнему толстой прозрачной струей, но совершенно бесшумно, как показалось бы человеку, у которого лопнули барабанные перепонки. Да и текла ли? Просто вытянулась от крана к раковине гладкая оплывшая сосулька. Может быть, просто замерзла? Вероятно, об этом подумал и Малыш. Он осторожно прикоснулся к ней пальцами, ощупал, как ощупывают что-то твердое, а не жидкое, и ударил ребром ладони. Струя не отстранилась, не раскололась и не брызнула, сохраняя прозрачность и неподвижность. Малыш растерянно обернулся и что-то сказал.

Но что именно, Алик не услышал. Не раздалось ни звука. Малыш только шевелил губами.

— Лед? — спросил Алик.

И не услышал своего голоса. Но Малыш, должно быть, понял, потому что раздельно и четко, как в немом фильме, прошевелил губами ответ:

— Не знаю.

«Оглохли мы, что ли?» — снова подумал Алик и показал на уши. Малыш только плечами пожал и, в свою очередь, показал на струю-сосульку: это, мол, интереснее.

Тогда приступил к эксперименту Алик. Он приложил руку к струе: гладко, скользко, но не настолько холодно, чтобы считать ее льдом. Рванул руками — не сдвинулась ни на миллиметр, словно схватил не воду, а водопроводную трубу. Попробовал закрыть кран — не поддается: или нарезка сорвана, или ручка заклинилась. Тут он вспомнил о складном ноже в кармане, выдвинул лезвие и с размаху рубанул по застывшей неправдоподобной струе. Ножик отскочил, как от чугунных перил. А на стекловидной сосульке не появилось даже царапины. Не уступила она и попыткам проткнуть ее острием, соскоблить или срезать стружку. Или это была не вода, или произошло что-то изменившее ее структуру.

Даже не пытаясь ничего высказать вслух, Алик вернулся к пульту. Малыш молча зашагал вслед. И вдруг сказал ясно и слышно:

— Дышится легче, правда?

— Правда, — машинально повторил Алик и только сейчас сообразил, что звук или слух вернулись.

И дышалось действительно легче, чем в душевой.

— Идти тоже было трудно, — прибавил он, — что-то мешало.

— Как встречный ветер, — сказал Малыш.

Он сделал несколько шагов к стенке, несколько раз вздохнул и беззвучно пошевелил губами.

— Не слышу, — проговорил Алик и показал на уши.

Малыш подошел ближе и закричал:

— Теперь слышишь?

— Не ори.

— А ведь там, — он указал на место, где только что стоял, — я тоже орал.