Луковое горе - Дмитрий Анатольевич Кадочников

‒ Зачем так сказал, в дороге по Корану нет поста, и у вас, думаю, в дороге можно! ‒ воскликнул Онур, ловя на себе и Орлове жёсткие взгляды.

‒ У меня есть пост! Я не даю поблажек ни себе, ни другим! ‒ гордо взяв целую половину подноса хлеба и чайник чая, заявил Лёха, жадно бросив взгляд на куски жареного мяса и манты в жирном сметанном соусе, аппетитно лежащие на подносах у остальных едоков.

Ели все молча, стараясь не смотреть в сторону демонстративно поедающего хлеб русского. Плотно загрузившись калориями в кафе, погонщики фур и их сопровождающие, лениво рыгая, разбрелись по кабинам. Остался последний рывок до Петропавловска, а после ‒ Россия в лице таможенного пункта Петухово.

И снова скучная тряская дорога, прерывающаяся лишь чиханьем двигателя и матами водителей, сетующих на странную чёрного цвета солярку, которую им в Астане заправил хитрый турок. Вскоре недалеко от Петропавловска все машины остановились, у всех оказались забиты топливные системы.

Водители, матерясь, заменяли фильтры, угрюмо колдовали с двигателем, задрав кабины, после чего объявили забастовку, отказавшись далее ехать на такой дряни, угрожая напоить этой жижей из бака Онура, если тот не согласится плеснуть каждому дорогостоящей чистой солярки с фирменной заправки. Задубевшие на ветру турки поклялись мамой, что с радостью исполнят желание водил.

Мороз усиливался, и вскоре непонятная жижа в баке вновь взбунтовалась, теперь грозясь застыть в топливной системе до более тёплых времен, уже надолго остановив продвижение каравана с ценными витаминами. Наконец, на горизонте появилась фирменная заправка цивильного вида, с выставленной на обозрение банкой с прозрачной, слегка желтоватой жидкости у кассы.На банке кривая надпись карандашом «Соляр, зима».

‒ Я смотрю, уже второй год одна и та же банка, что в ней налито? ‒ подошедший Михаил, грозно заглянув в темноту тонированного окна кассы, крикнул в открытую пасть лотка для денег.

‒ Я смотрю, умный выискался, второй год банка стоит… Вон сворачивает автобус сюда, спроси у него, он рейсовый, «Петропавловск-Кокчетав», ‒ в ответ на обвинения в обмане из динамика на всю заправку разнёсся трескучий, грозно шипящий женский голос.

Удовлетворённый ответом водитель громко крикнул напарнику, его голос безуспешно попытался заглушить продолжающийся треск динамика.

‒ Генка, давай ставь на заправку, соляра первого отжима, прям из недр!

Пока шофёры заправлялись и меняли фильтра, Егор подошёл к Орлову, тот грустно пересчитывал деньги вслух.

‒ Итак, залили по сто в каждую, осталось шестьдесят тыщ тенге ‒ это, где-то, десятка тыщ нашими новыми. Это значит, один раз всех накормить и всё, ‒ вид у Лёхи был грустный, великий пост в этом году совпал у него с великой аферой.

‒ Что грустишь? Хлеб ты вроде ещё ешь, а зрелищ-то!Хоть отбавляй! ‒ веселился Егор, предвкушая скорую встречу с Родиной.

‒ Нам не доехать даже до Кургана, не то что до Тюмени или ещё куда. В Кургане вон я спросил, у парня с автобуса, он земляк оказался, ‒ Лёха мотнул головой в сторону рассыпавшихся в пространстве, как горох по столу, пассажиров автобуса, ‒ цена лука как в Астане, у нас убытки пойдут. Всё пропало!

‒ Слушай, я тоже расстроился, когда мне кое-кто сказал, что меня лишили права голоса и деньги мои растаяли, как туман, ‒ Егор посмотрел на недалеко стоявший автобус и пассажиров, одни курили, другие что-то усиленно жевали.

Водители ‒ два казаха ‒ ловко сняли колесо, затем с помощью стакана бензина быстро нахлобучили на место старой шину новую.

‒ Ловко орудуют чертяки, раз, и снова поехали! ‒ кивнул на автобус Егор.

‒ Да, прямо так и подмывает плюнуть на всё, купить билет, послать всё нахрен: машину, семью, начать всё с чистого листа. Но я должен стойко переносить тяготы, и тогда воздастся.

‒ Ладно, пошли перенесём тяготы, перерастающие в лишения! ‒ Егор хлопнул Орлова по плечу и пошёл на своё место, которое всю дорогу мучило и издевалось над пассажиром, так и не став родным и удобным.

Вот позади Петропавловск, настроение отличное, двигатели работают ровно, досаждают лишь частые остановки у ГАИ. Пока пробивались через снежные перемёты ночью да в объезд редких городов, служивых не было видно, как дорога стала лучше и двигаться стали в основном днём, гаишинки начали досаждать, прямо как утренние мухи. Первые две остановки были ещё возле Борового, под Кокчетавом, и тогда всё обошлось парой тысяч тенге, но теперь, уже возле границы, злобные гайцы, увидев южные номера на тягачах, со сладострастной улыбкой радостно выбегали на дорогу, тормозя обоз с луком, долго и изощрённо пытали Онура, рассматривали документы, заглядывали в глаза каждому водителю, стараясь увидеть их потайные мысли, за которые полагался огромный штраф.

Онур держался, гнусавым голосом начинал длинный рассказ о штабелях голодных детей, лежащих у него в джамбульском доме, о трудной жизни своего отца и особенно прадеда. Гайцы не сдавались, начинали нарочито нудно осматривать фуры, тыча в них полосатым жезлом, находя миллион нарушений, которые не могли решить жалкие несколько тысяч тенге, ставки росли. Время шло, и надо сказать, что пока везло. Продержав пару часов на обочине коммерсантов и получив несколько тысяч с каждой машины, гаишники начинали махать жезлом, мол, уматывайте, что с вас взять. Принцип работы дорожной милиции определялся пословицей «с паршивой овцы хоть шерсти клок».

Вот караван уже возле границы, северный порывистый ветер доносил до обострённого обоняния Егора тот, казавшийся несуществующим, эфемерный русский дух, в голове навязчиво, заезженной пластинкой вертелась строчка «Тут русский дух, тут Русью пахнет». Вместе с ощущением близкой встречи с Родиной милиция становилась всё злее, остатки средств быстро переместились в карманы служителей закона. Последняя встреча с гайцом переросла в перегруз лука из фуры в багажник его служебной «Волги».

Егор всё чётче ощущал жгучее чувство, возникшее в груди, и всё чаще думал, как они всё же въедут в Россию. Его разыгравшаяся фантазия рисовала духовой оркестр красноармейцев, играющих изящную мелодию (то ли «Отель “Калифорния”», то ли «Прощание славянки»), и их с Лёхой, бегущих от шаланд к красной линии, обозначающей границу, они пересекают её, падают ниц, начинают хватать руками и ртом великорусские снежинки, падающие с огромного, ничем не разделённого, единого неба.

Впереди путников ждала грозная весовая, средств на её прохождение не осталось. Внезапно раздались треск и шипение, рация ожила голосом Онура, прокричав:

‒ Я знаю объезд, за мной! Через Мамлютку!

Рванули в объезд: узкие разбитые дороги, крутые повороты, шаланды скрипели и кренились, задевая сугробы, пробивались к стоящему впереди мосту через железную дорогу.

‒ Давай! Газуй! Мост проедем и через десятку километров выскочим за весовой, а там, считай, Петухово, ‒ радовался голос «Высоцкого» в рации.

Мост, перед ним знак ограничения на