Воспоминания самарского анархиста - Сергей Николаевич Чекин

лет в муках и тревогах за настоящее и будущее. О жизни, вернее о существовании арестантов, о трагедии каждого в отдельности и всех в целом, находящихся в казематах, концлагерях, о быте и нравах охраняемых и охранителей — я не повествую, ибо нового в этом ничего нет. Принципы все те же, что были и раньше, со времен Ивана Грозного, только жесточе теперь, при царе Иосифе Кровавом.

Шел ноябрь месяц сорок первого года[150]. Снова этап: двести заключенных погрузили в два столыпинских вагона. Точно никто не знал куда, в какие везут лагеря, но рецидивисты, побывавшие во всех лагерях страны царя Иосифа, утверждали, что везут в Печорские концлагеря строить железную дорогу, где почти «двенадцать месяцев зима — остальное лето».

Этап шел медленно: движение поездов, их регулярность и точность резко нарушилась войной. Пятый день заключенные не получали паек хлеба, и без того истощенные тюрьмой и допросами с пристрастием — начался ропот, постепенно он перешел в бунт. Многие заключенные настолько обессилели, что, когда их выводили в уборную в конце вагона, они еле шли, придерживаясь руками за стены коридора, чтоб не упасть на пол.

На станции Арзамас наши вагоны загнали куда-то в тупик на товарный двор, где стояли двое суток в ожидании прицепления к поезду, идущему на север. В сумерках первого дня в Арзамасе мы увидели и услышали стрельбу из зенитных орудий по немецким самолетам-разведчикам. В это время охрана-конвой моментально выбежали из вагона и залегли за насыпью железнодорожного полотна, опасаясь бомбежки с самолетов, мы же оставались за решетчатыми дверями под замком.

Когда немецкие самолеты удалились и прекратилась стрельба из зениток, по предложению рецидивистов все двести человек обоих вагонов начали требовать от конвоя хлеба. Конвой обещал дать нам хлеба еще в дороге, но не дал, и теперь ему, его обещаниям не верили. И вот, чтоб добиться от конвоя хлеба, все заключенные в один голос от дискантов до октав начали кричать мольбу о хлебе: «Хлеба… хлеба… погибаем… погибаем… погибаем… хлеба… хлеба… хлеба… погибаем». Этими криками о помощи рассчитывали обратить внимание железнодорожных рабочих и служащих, проходящих вблизи граждан и солдат, чтоб они услышали о нашей гибели — гибели людей, запертых в вагоны, хотя бы и заключенных. Так мы обратились к общественности — единственному правдивому органу разрешения всех вопросов бытия человека и общества.

В начале нашей забастовки-«джаса[151]» конвой стрелял из пистолетов в крышу вагонов, рассчитывая этим устрашить нас, требуя прекратить «бунт». Но мы знали, что в вагоне, за решеткой и замком, стрелять в нас не будут, а потому на стрельбу и окрики конвоя не обращали внимания, а продолжали кричать о помощи: «Хлеба, хлеба… погибаем…» Что-то тревожное и жуткое, обидное и бессильное овладевало душой каждого… У некоторых на глазах появились слезы, а крики мольбы о помощи все продолжаются. Крики обреченных — созданы самими государственными капиталистами марксидами, во имя своего господства, своих сытых хлебов.

Старший по охране и конвоя начал уговаривать нас, чтоб прекратили «бунт», что поехали за хлебом и часа через два привезут. Согласились. Ждем час, другой, а хлеба все не везут. Раздаются голоса: «Нас обманывают. Давайте раскачивать вагон, чтоб свалить его набок вместе с командой конвойных».

И вот все сто человек встали, уперлись руками в боковую стену вагона и по команде: «Раз, еще раз, еще раз и…» действительно вагон начал давать опасные наклонения. Конвой выбежал из вагона. В это время привезли хлеб, начали каждому давать по два кирпичика хлеба, и бунт прекратился. Нашли десяток зачинщиков, надели им наручники и посадили в холодную камеру вагона.

Каким милым, дорогим был хлеб! С наслаждением и радостью ел и не мог оторваться от кислого ржаного хлеба. Кажется, наелся, положил целый и недоеденный кирпичик в мешок, а через две-три минуты снова начал есть недоеденный кирпичик.

Шел декабрь месяц. Поезд медленно, но упорно вез нас на север. Проехали Арзамас, Горький, Киров и, чем дальше на север, тем холоднее, снежнее и морознее становилась зима. Изнуренные допросами, тюрьмой и этапом арестанты физически настолько ослабли, что некоторые выходили в уборную по стенке вагона.

От сознания, что везут нас на север, ближе к Ледовитому океану — заранее все мы ощущали ледяной холод долгой полярной зимы и режим концлагерей. Сбылось желание опричника Зайцева: загнать туда, где Макар телят не пасет. Все же даром наша мирная забастовка не прошла — несколько дней мы были сыты хлебом. В нашем купе-камере помещалось двадцать четыре человека, осужденных по пятьдесят восьмой статье вместе с рецидивистами-уголовниками. Среди нас находились польский военнопленный солдат, два узбека, десяток бандитов и рецидивистов, и эти последние были хозяевами вагона и камер: они из рук вырывали хлебные пайки у других во время раздачи и грабили по ночам.

Особенно издевались бандиты над бывшим польским солдатом и узбеками. Если они сразу не съедали хлебную пайку, то рецидивисты набрасывались на них, а они, защищая свой кусок хлеба, получали синяки лица, рук и лишались хлеба. Несчастный польский солдат, узбеки и другие русские к концу этапа не могли стоять на ногах. Когда грабили у них пайку хлеба, они кричали, сопротивлялись, просили защиты, но конвой оставался безучастным к их мольбам. И надо удивляться, как они могли остаться живыми и доехать до Печорских лагерей, не умерев от истощения физических и моральных сил[152].

Среди нас был инженер-коммунист Кириллов, работник управления Смуровской железной дороги, осужденный по пятьдесят восьмой на десять лет [заключения] и пять лет поражения в правах — всю дорогу в этапе он сокрушался до слез и говорил: «Если б был жив Ильич, то не было бы произвола и врагов народа». Дома у него остались жена с пятью детьми и матерью старушкой без средств к существованию. Через два года я узнал, что он умер от воспаления легких в Печорском лесокомбинате, где работал инженером-строителем.

[Концлагерь]

На станцию Печора наш этап прибыл семнадцатого декабря. Была морозная ветреная с поземкой погода. Шел колючий снег. До пересыльного пункта надо было идти три километра, где конвой должен нас сдать в Печорский концлагерь. Одет я был