Не-птица - Андрей Дёмин

и провел рукой по её разбитой коленке. Недавно Ива поскользнулась на лестнице.

— Чудно. Спасибо, что понимаешь.

Я посмотрел на друзей. Они пялились на нас, как на двух редких экзотических зверушек. Было ощущение, что я и Иволга облиты одной краской, и потому выделяемся на фоне происходящего.

— Вы так изменились, — заметила Лена.

— Ты это, больше к нам бывших не води, — отозвалась Ива. — А то так на переезд и не соберём!

Лена потупилась. Неловкое молчание тянулось по комнате, как жвачка, прицепившаяся к сапогу.

— Клёво посидели, — хмыкнула красноволосая. — Может, заново попробуем? Отметим отмену переезда?

— А надо? — пискнула Мила.

— Надо, — я решительно поднялся на ноги. — Рус, помоги принести стол из кухни!

* * *

Остаток вечера я бы назвал ломаной вечеринкой. Все старались вести себя, как обычно, но получилось только напиться. Мы с Русом затеяли какой-то глупый, никому всерьёз не интересный спор, Милка спряталась в экран телефона, Лена с Иволгой каким-то образом оказались на кухне, откуда вернулись довольно быстро и со странно весёлыми физиономиями. Поймите правильно: всё это я припоминаю только сейчас, спустя продолжительное количество времени. Может быть, и не было никаких странных улыбок, любопытных взглядов Лены. И Иволга не отлучалась в ванную, вернувшись оттуда с блестящими красными глазами.

Возможно ли, что та ночь — лишь мой пьяный бред, проявленный с неверной плёнки воспоминаний?..

Точно знаю, что разошлись все уже после полуночи. Мы с Иволгой забрались под одеяло, но прижиматься друг к другу не спешили. Маленькая легла на спину и уставилась в потолок. Я устроился на боку, наблюдая за ней.

— Что не так?

— Ты. Знаешь… Сегодня я узнала две вещи. Во-первых, ты спал с Леной, в марте. Во-вторых, ты готов по первой моей просьбе отдать плоды своего труда гопнику, дважды тебя избившему. Это и есть отношения? Это ты называешь любовью?

— Ив…

— Отвратительно. Мне отвратительно, и самое отвратительное во всей этой отвратительности то, что я тебя понимаю и прощаю. Потому что нет сил не простить, не хочется и не можется больше с тобой ругаться. И мы просто должны выспаться, а потом жить дальше, выстраивая на таком дерьмовом фундаменте что-то нормальное.

Наверное, следовало тогда довести этот разговор до конца. Но я до сих пор не могу представить, как это можно было сделать. «Прости» было бы недостаточно, от объятий Иволгу тошнило, а другие слова и сейчас вмерзают в нёбо, как только я вспоминаю наш разговор.

Выходит, в жизни есть вещи, после которых невозможно просто попросить прощения. Их нельзя объяснить и представить в выгодном свете. Предательство не оправдать ничем, кроме собственных низости и слабости. Оттого оно и связывает по рукам и ногам, делая тебя совершенно беспомощным перед чувством собственной вины.

Измене нет и не будет прощения. Она, может быть, со временем затрётся и потускнеет, но останется с вами навсегда, заледенев во взгляде преданного человека. И ты никуда от этого не денешься, пока измена не перетрёт нить ваших отношений.

И тогда, только тогда ты ощутишь, как холодно бывает в постели по утрам.

* * *

Нас разбудил звонок в дверь. Иволга вскочила первой, но я успел одеться быстрее.

— Кому неймётся в такую рань? — пробурчала мелкая.

— Сейчас выясним!

Я, наконец, добрался до двери и рывком распахнул её.

На пороге стоял приземистый лысеющий мужчина лет сорока. Дорогой, аккуратно выглаженный костюм сидел на нём, как влитой, но одутловатые щёки и выпирающий вперед живот говорили о сидячем образе жизни. Круглое, правильное лицо неуловимо напоминало мне кого-то, но кого — вспомнить было решительно невозможно.

— Здравствуйте. Чем могу помочь?

— Я… — начал было мужчина, но тут же замер, глядя через плечо.

Я обернулся. Иволга, возникшая в коридоре, медленно пятилась назад, шаря руками в поисках опоры. Казалось, из неё выпили всю кровь — настолько побледнела красноволосая. Губы Ивушки дрогнули, и тут я осознал, кого только что пустил на порог. Те же черты лица, почти одинаковые миндалевидные глаза.

— Папа?..

— Марина, поехали домой.

Глава 20. Недоступная

Этот день я запомнил на всю жизнь. Иволга подарила множество по-настоящему длинных суток, и всё равно именно в эти будто бы впихнули ещё пару часов. Вспоминая каждую минуту тридцатого июля, я не прилагаю никаких усилий: образы и слова сами всплывают на поверхность, оставляя горечь во рту и маленькие стёкла в глазах. Очистив их от эмоционального мусора, бережно укладываю на бумагу.

— К…Как?!

Ива продолжала пятиться, пока не уперлась спиной в холодную стену коридора. Отец красноволосой перешагнул порог, прикрывая за собой дверь.

— Я нанял частного детектива. Мы пообщались с проводниками, работавшими в день твоего побега, и узнали, что ты сошла в Новосибирске. Дальше след терялся, но детектив продолжал мониторить новости, базы полиции, больниц и моргов. Правда, они доходили до нас с запозданием в пару месяцев, так что только в мае я увидел тебя в списках посетителей одной из клиник.

«Мы давали паспорта, — вспомнилось мне. — Когда приходили проведать Милу, мы дали паспорта на проходной!»

— В общем, ещё какое-то время мы отслеживали твой путь до этого дома, — продолжал мужчина. — Ты ведь не думала, что сможешь прятаться всю жизнь?

Иволга, дрожа, поползла по стенке вниз — ноги её больше не держали, предательски сгибаясь в коленях и панически разбегаясь в стороны.

— Я-я-я не пойду!!!

— Пойдёшь, куда денешься.

Он плавной походкой пересёк прихожую, приблизившись к дочери. Про меня, оставшегося у двери, все сразу забыли. Отец навис над Ивой громадным мешком с катастрофой.

— Всё, птичка. Допрыгалась. Ты хоть представляешь, как я волновался?

— Мне насрать! — сквозь зубы прошипела Иволга. — Я с тобой никуда не…

— Марин, ну что ты, как заведённая?

Он протянул руку к плечу Ивы, та сжалась в стенку и сползла на пол совсем, будто оно прикосновение этого человека могло её обжечь или отравить.

Я не выдержал