Семья Эглетьер - Анри Труайя

— Это нужно для меня самой! Мне кажется, если б я похудела, я бы чувствовала себя моложе, проворнее, веселее…

Мадлен растерла плечи и руки. Потом побежала к воде. Господи, какая она грузная, тело как кисель! Ледяная вода обожгла ее ноги. В упоении Мадлен вдохнула морской воздух. Вода была спокойной. Ее зеленое однообразие нарушала только белая кайма пены. Мадлен нырнула в набегающую волну. И сразу ослепла, потеряв всякую связь с землей. Потом воскресла в соленой прохладной стихии, которая лишает тело веса и легко несет его на себе. Освободившись от собственной тяжести, Мадлен поплыла кролем, широко, по-мужски взмахивая руками. Плечи ее плавно двигались, руки с размаху резали волну, ноги равномерно ударяли по воде. Однако Мадлен разучилась дышать, и метров через тридцать пришлось остановиться. Она совсем задохнулась, кровь стучала в висках. Мадлен легла на спину и неподвижно отдыхала на воде, которая то вздымалась, то опускалась, сверкая на солнце. Повернув голову, она увидела вдали, на пустынном, голом берегу, Франсуазу. Девушка сидела, обхватив руками колени. Хрупкая фигурка, отчетливо выделяющаяся на фоне огромного пляжа, казалась такой одинокой и беззащитной, что у Мадлен сжалось сердце. Не дав себе отдохнуть как следует, она поплыла к берегу.

— Вода великолепная!

Мадлен упала на купальную простыню и, мало-помалу переводя дух, приняла более свободную позу. От горько-соленого вкуса во рту захотелось курить. Она с наслаждением затянулась. Франсуаза подняла голову и, затравленно озираясь, проворчала:

— Ну вот! Уже идут!

И действительно, какие-то отдыхающие шли по дощатой дорожке мимо «Солнечного бара».

— Они нам не помешают! — успокоила ее Мадлен. — До девяти часов пляж, можно сказать, пустой.

Они долго сидели неподвижно, зажмурив глаза и подставив лицо солнцу, которое грело все сильнее. Даже не оборачиваясь, Мадлен чувствовала, как у них за спиной постепенно пробуждается Довиль: служащие пляжа раскрывают зонты, прислуга богатых отелей прогуливает породистых собак, на кортах отеля «Нормандия» теннисисты уже перебрасываются мячами. Вдали показалась группа всадников, скачущих галопом вдоль самой воды.

— Пора домой! — сказала Франсуаза.

Мадлен вытерлась, надела платье. Каждый раз повторялось одно и то же: едва Франсуазе представлялся случай увидеть новые лица, уйти от самой себя, отвлечься, она обращалась в бегство. Когда они сели в малолитражку, Мадлен предложила проехаться в Онфлер по Грасской дороге. Сиденья в машине были горячими от солнца. Сидя рядом с теткой, Франсуаза машинально теребила пальцами обрывок веревки. Видела ли она хоть что-нибудь вокруг себя? Мадлен вела машину медленно. Соленые после моря руки неприятно липли к рулю. Она не знала, о чем говорить. Между Мадлен и племянницей все чаще воцарялось молчание, тяжелое оттого, что ни одна не могла быть откровенной. Мадлен опустила окно, струйка ветра, обдав ее щеку, затерялась в волосах. Рокот мотора убаюкивал ее. Мадлен уже давно привыкла относиться к своей машине, как к зверьку, преданному и отважному. «Да, и к машине можно питать симпатию и благодарность. Вы только посмотрите, как бодро она карабкается по склону! Дороги здесь спокойные. Какой чудесный край! Теперь я уже не могла бы жить в другом. Даже в Париже!»

Добравшись до эспланады, Мадлен с материнской заботливостью выбрала место для машины в тени могучих раскидистых деревьев у часовни Нотр-Дам-де-Грас. Они с Франсуазой дошли до высокого и крутого обрыва и, едва преодолевая головокружение, посмотрели вниз — там, в туманной дали, смутно вырисовывалось устье Сены. Пока они оглядывали приветливые и тщательно возделанные просторы, подъехал автобус с туристами. Эспланаду, холм с распятием, площадку у обрыва сразу заполнили шумные люди, которые хотели прежде всего размяться и очень мало думали о красоте открывающегося отсюда вида. Франсуаза заторопилась к машине, но Мадлен решила затащить ее в часовню.

— Внутри она прелестна!

— Знаю. Мы с тобой уже были там.

— И ты не хочень еще раз посмотреть?

— Нет.

Это «нет» прозвучало так резко, что Мадлен взглянула на Франсуазу с удивлением. Лицо девушки выражало раздражение и страх. С тех пор как Франсуаза укрылась в Туке, она ни разу не посетила церковь. Воспоминание ли о самоубийстве мешало ей приблизиться к Богу, или отдаление от Бога толкнуло ее на этот шаг? Кто возьмется распутать клубок в душе верующего человека, впавшего в отчаяние? Колеблясь между смирением и бунтом, между дерзостью и боязнью, знает ли тот, чья вера в Бога пошатнулась, когда в нем зарождается безумное желание покончить счеты с жизнью? Мадлен взяла Франсуазу под руку и сказала бодрым голосом:

— Ты права! Раз привезли этих туристов, туда лучше не ходить.

Ничего нельзя было поделать: контакт между ней и Франсуазой никак не налаживался. Чем сердечнее старалась держаться Мадлен, тем более бесплодными и неловкими выглядели все ее усилия. Вместо того чтобы вернуть племянницу к жизни, она своим вмешательством лишь усугубляла ее равнодушие и враждебность к окружающему миру. Сколько раз она была готова разозлиться на племянницу, однако тотчас вспоминала предупреждение врачей о том, что возможен новый кризис. И от всех ее упреков не оставалось и следа. Мадлен снова налегала на канат, не давая тяжелому грузу скользить вниз. Медленно и осторожно перебирая руками, она в конце концов вытащит Франсуазу из этой ямы. И кто еще станет этим заниматься?

— Ладно! — решительно продолжала она. — Если принесла их сюда нелегкая, мы проедемся до Онфлера, хорошо?

Они сели в машину. В Онфлере Мадлен купила журналы мод, надеясь, что Франсуаза захочет полистать их, и несколько романов в дешевом издании. Потом они зашли в кафе у Старого Дока, и там Мадлен позволила себе стакан сухого белого вина. Франсуаза выпила минеральной воды. Солнце стояло уже высоко, но небо быстро затягивалось тучами. Июльские грозы налетают внезапно. В один миг небо потемнело, словно кто-то выплеснул на облака фиолетовые чернила. Под тяжестью многих туч, обложивших горизонт, земля будто осела. Ветер закружил в танце бумажки, солому, пыль. Зал кафе осветила яркая молния. Грянул гром, и Мадлен почувствовала, как дрогнул воздух, прохладный, словно металл. Хлынул дождь.

Он все еще лил, когда Мадлен и Франсуаза сели в машину. Капли дробно ударяли о крышу. Это скорее напоминало плавание в бурном море, чем езду по дороге.

В Туке они поставили машину у церкви и бегом бросились к дому, держа над головой газеты. Наконец-то они у себя.

— Как хорошо дома! — воскликнула Мадлен.

В их отсутствие приходил почтальон, он сунул под дверь несколько рекламных брошюр и два письма для Франсуазы. Осторожно поглядывая на племянницу, Мадлен протянула ей письма. Девушка взяла оба конверта и тотчас возвратила один из них Мадлен:

— Пожалуйста, Маду, вскрой это письмо, прочти его и порви.

— Ты хочешь, чтобы я прочитала его вслух? — удивилась Мадлен.

— Нет. Почти про себя и потом уничтожь.

— Зачем?

Франсуаза не проронила больше ни слова, но взглядом ответила: «Чтобы ты поняла меня».

Мадлен надела очки, распечатала письмо и взглянула прежде всего на подпись: Александр Козлов. Мелкий, нервный почерк, торопливо исписанные страницы.

«Что случилось, Франсуаза? Вот уже несколько недель, как от тебя нет никаких вестей. Ты даже не явилась на экзамен. Это глупо! Я позвонил тебе. Твоя мачеха сказала, что ты была больна, а теперь поправляешься у своей тетки в Туке. Правда ли это?.. Мне почему-то кажется, что ты уехала, чтобы не видеть меня. Напрасно! Наши отношения могли быть очень приятными при условии, конечно, если ты согласишься понимать счастье так же, как я. Я ведь говорил тебе, что я живу реальностью, а не мечтами, живу сегодняшним днем. Вероятно, ты слишком многого ждала от нашей встречи. И тем не менее, уверяю тебя, между нами существует физическое и, может быть, даже духовное согласие, какое не часто встретишь. Если ты хочешь, чтобы у нас все стало по-прежнему, напиши мне, я буду по-настоящему счастлив. Если нет, не будем больше говорить об этом, что бы ты ни решила, между нами не должно остаться и тени недоразумения. Я очень дорожу твоей дружбой. Надеюсь увидеть тебя здоровой и бодрой в институте, когда начнутся занятия. Желаю хорошо провести каникулы. Занимайся понемногу русским языком, чтобы наверстать упущенное. Мне часто чудится твое лицо в полумраке…»

Мадлен сложила письмо. Ничто в нем не поразило ее. Трудно обвинить этого человека в нечестности. Виновата одна Франсуаза. Она слишком наивна и нетерпима, так стоит ли удивляться, что первое же столкновение с жизнью оказалось для нее роковым? Вероятно, она всегда будет жертвой собственной потребности кем-то восхищаться, кому-то беззаветно верить. Вряд ли можно излечиться от идеализма.