Королевы второго плана - Сергей Владимирович Капков

пьесы “Остров мира”. У тебя там немного. Читал рецензию в “Советском искусстве”. Совершенно с ней не согласен… Играли кто – в лес, кто – по дрова. Потуги на каких-то им самим неизвестных иностранцев. Скучно и непонятно. Человеческих мыслей или чувств никаких. Из всех действующих лиц выгодно выделяются несколько человек, говорящих понятные слова, в том числе и ты… 1/I-48 г.».

Иван Романович внимательно следил за успехами дочери, но похвалой не баловал. «В том числе и ты…» Вот и всё, но как много за этим стоит.

Первый значительный успех Татьяны Пельтцер – роль Лукерьи Похлебкиной в спектакле «Свадьба с приданым». Его сняли на пленку и пустили по кинотеатрам. В пьесе действовали молодые коммунисты и комсомольцы, велась борьба за урожай, а зрители почему-то полюбили картежницу и самогонщицу с ее куплетами:

Хороша я, хороша!

Да плохо одета.

Никто замуж не берет

Девушку за это!..

Следом вышел «Солдат Иван Бровкин», и Пельтцер стала знаменитой. Но актриса поняла это не сразу, а благодаря случаю.

Труппа Театра сатиры отправилась в Германию обслуживать советские войска. На первом же КПП какой-то строгий майор начал придираться ко всяким мелочам. «Товарищ майор, мы же артистов везем!» Офицер обошел машину, заглянул в кузов и первое, что увидел, – лицо Татьяны Пельтцер. Он мгновенно расплылся в улыбке: «Ой, кого я вижу! ТОВАРИЩ ПИЗНЕР!» Вот тут-то Татьяна Ивановна поняла, что стала популярна.

Ее тут же окрестили «матерью русского солдата». Предложения от кинорежиссеров посыпались как из рога изобилия. Пельтцер получила звание заслуженной артистки и стала примой Театра сатиры.

Когда, много лет спустя, к ней заявился фотограф с просьбой поместить ее фото как рекламу на сигаретах для заграницы, актриса философски заметила: «Милый, когда я была девочкой, то мечтала, чтобы мои портреты были на афишах и в витринах. А теперь… Можно и на сигаретах. Лишь бы не на туалетной бумаге».

* * *

Конец шестидесятых и начало семидесятых в Театре сатиры были для Татьяны Ивановны победны и радостны. Тогда она часто повторяла фразу «Я – счастливая старуха!» Она сыграла Прасковью в «Старой деве», мадам Ксидиас в «Интервенции», Марселину в «Безумном дне, или Женитьбе Фигаро», мамашу Кураж, фрекен Бок… Наконец, тетю Тони в фееричной постановке Марка Захарова и Александра Ширвиндта «Проснись и пой!», на которой хотелось бы остановиться подробнее, ведь это не только бенефисная роль, но и точка отсчета нового витка в творчестве Пельтцер.

В 1968 году в труппу Театра сатиры была принята большая группа выпускников Школы-студии МХАТа. Среди них – Нина Корниенко, которой сразу же посчастливилось сыграть Сюзанну в «Женитьбе Фигаро», а затем Каролу в «Проснись и пой!». Была она коренастой, крепкой, спортивной, по утрам занималась в группе биомеханики. С нею в спектакль приходили молодость и задор. И хотя Татьяна Пельтцер не занималась биомеханикой, ее природная живость, подвижность, увлеченность, пластичность и жизненный опыт закономерно выигрывали в соревновании с молодостью. Стремительные проходы тети Тони по сцене, феерические взлеты по лестницам, заразительный темперамент, танцы и песни создавали в зале атмосферу праздника. Не было ни малейшего напряжения, игры в поддавки. Был только безупречный комедийный стиль, вихрь эмоций, очаровательная раскованность и свобода. Надо было видеть глаза зрителей на этом милом, бесхитростном спектакле.

Кульминацией роли и триумфом актрисы становится рассказ старой тетушки о четырех пенсиях, которые она получает от четырех мужей из разных стран. «Есть еще на свете настоящая любовь», – говорит по этому поводу тетя Тони. Диалог этот был превращен режиссерами и композитором Геннадием Гладковым в серию аттракционов, идущих всё время крещендо. Татьяна Пельтцер и Нина Корниенко играли затем этот отрывок на многих сценических площадках с неизменным успехом.

Среди множества стихотворных посланий Татьяне Ивановне в связи с этой работой наиболее интересна эпиграмма Бориса Брайнина:

Она была звездой экрана,

Когда ходили мы под стол,

Но кто так весело и рьяно

На сцене пляшет рок-н-ролл?

Ужель та самая Татьяна?

Зрителям казалось, что такой, какой Татьяна Пельтцер была на сцене, она была и в жизни: своя, близкая, понятная, что все ей давалось легко и просто. Именно мастерство, отточенное, отшлифованное годами, создавало ощущение сплошной импровизации на сцене – настолько она была жизненна, легка, заразительна. Творческая индивидуальность Пельтцер была сложной и противоречивой. Когда ее партнер менял мизансцену, пропускал реплики, отступал от установленного рисунка, Татьяна Ивановна выбивалась из привычного состояния, не могла произнести ни слова. У нее делались, по словам коллег, «несчастные собачьи глаза». А однажды, когда актер не появился на свой выход, она вообще ушла со сцены. Пельтцер чувствовала себя свободно лишь в железно установленных привычных рамках. Связи, которые укреплялись внутри спектакля между нею и партнерами, должны были быть так же прочны, как и всё в ее жизни, и вызывать необходимые ассоциации.

В партнеров Татьяна Ивановна влюблялась. Но не дай бог попасться к ней на язык: точный насмешливый взгляд, неприязнь к фальши. Она много терпела в молодости, верила в порядочность людей, не боролась за себя, пока однажды не осознала, что это прямой путь в никуда. Затопчут и даже не заметят, как. Поэтому однажды пришлось круто изменить характер. В душе многие ее не любили, и не потому, что она была ведущей актрисой. Не любили за прямолинейность, за то, что резала правду-матку в глаза, за кажущийся вздорным характер.

Замечательный актер Борис Новиков, которого однажды обсуждали на собрании труппы за пристрастие к спиртному, после нелестного выступления Пельтцер, обидевшись, сказал: «А вы, Татьяна Ивановна, помолчали бы. Вас никто не любит, кроме народа!» Новиков-то ее любил, да и она журила его ехидно, по-матерински. Но что ж поделать, если Пельтцер никогда не кривила душой и говорила только правду даже близким и дорогим.

Те, кому она покровительствовала, не чаяли в ней души. Татьяна Ивановна обожала свою парикмахершу, которой везла подарки отовсюду. Боготворила Андрея Миронова, которого считала своим сыном и была неразлучна с ним с первых дней его жизни, поэтому всем надоела своими тостами за здоровье любимца и рассказами о его появлении на свет 8 марта 1941 года. Обожала смачные анекдоты, чуть ли не солдатского пошиба, и сама мастерски рассказывала их. Память у актрисы была превосходной – на детали, на эмоциональные штрихи, на людей. При всей простоватости большинства ее героинь, она превосходно владела такими деталями, которые почти утратились в то время, – как держать веер, как им играть, как