Тибо, или потерянный крест - Жюльетта Бенцони

— Ты меня не подождешь? Я же никогда не смогу найти твоего дома... и своего мула. Как же я вернусь обратно?

— Если ты вообще вернешься! В таком случае иди в караван-сарай, расположенный около тех ворот, через которые ты вошел в Дамаск Его держит мой родственник, Абу-Яя. Ты назовешься торговцем, и он вернет тебе мула. Не забудь купить то, за чем ты якобы прибыл! А если не вернешься, твой мул достанется мне!

На этом ободряющее напутствие закончилось, и высокая согбенная фигура растворилась в темноте с быстротой, говорившей о том, как ему не терпится скрыться, удалиться со сцены, — у Тибо от этого остался довольно-таки неприятный осадок Не то чтобы он боялся предательства — ведь ему достаточно было заговорить, чтобы навлечь на этого человека неприятности не менее серьезные, чем те, что угрожали ему самому; но, если он брал пример с тех сообщников, которых держали христиане в странах ислама, радоваться было нечему. Тем не менее приходилось довольствоваться тем, что есть, и Тибо, собрав всю смелость, обратился с пылкой молитвой к своему святому покровителю, а потом направился к низкой дверце и постучался.

К его удивлению, все прошло куда легче, чем он опасался, и вскоре, после краткого обмена вопросами и ответами, он уже следом за одним из тех людей, которые встретили его в маленьком караульном помещении, шел вдоль аркад крытой галереи, обрамлявшей двор, в середине которого рос, широко раскинув темные ветви, большой кедр. Проводник постучал кулаком в искусно отделанную дверь; когда дверь открылась, Тибо увидел человека в серой одежде, что-то пишущего на пергаменте при свете стоящей рядом с ним серебряной лампы, и без колебаний — ведь десять лет назад еврейский врач осматривал Бодуэна — узнал высокий лоб, на который была надвинута прикрывающая лысину черная ермолка, жесткие волосы по бокам этой лысины, длинный чуткий нос и глубокие темные глаза под нависшими кустистыми бровями. Это и в самом деле был Моисей Маймонид, и юноша вздохнул с облегчением.

Врач тем временем взял послание, протянутое ему стражником, отослал последнего жестом, прочел письмо, бросил на стол, встал и принялся разглядывать посетителя.

— Значит, как мне пишут, ты болен? Ты не похож на больного.

— Нет, болен не я. Другой человек страдает душой, может быть, еще сильнее, чем телом.

— Выскажись яснее! И прежде всего кто ты такой?

Во всяком случае, не еврей... и не араб, несмотря на твою одежду...

— Я франк! Мое имя — Тибо де Куртене, и я щитоносец иерусалимского короля.

Взгляд кордовца на мгновение блеснул.

— Прокаженного! Ему, должно быть, очень плохо, раз ты решился войти в дом его заклятого врага. Лекарство перестало действовать?

— Лекарства больше не осталось, и ни один из караванов, посланных в Африку за целебным растением, не вернулся. И теперь болезнь быстро развивается.

— Глядя на него, никогда не скажешь!

Насмешливый голос доносился с порога, но Тибо не понадобилось оборачиваться, чтобы догадаться, кому он принадлежит: достаточно было увидеть, в каком глубоком поклоне склонился Маймонид. Живо обернувшись на голос, он и в самом деле узнал Саладина.

От удивления у него перехватило горло, и он лишился дара речи, так что поклонился молча. Султан двинулся вперед, отбрасывая на охру стены тень, несоразмерную с его истинным ростом, который был не очень велик, хотя белый тюрбан зрительно делал его выше. Саладин уселся на покрытый ковром диван, стоявший в глубине заставленной сундуками с книгами комнаты... На нем было одеяние из темной ткани с золотыми нитями, в разрезе которого видны были ноги в мягких сапогах. Султан недобрым взглядом изучал юношу.

— Кого ты надеешься обмануть, неверный, кому ты, пес, надеешься внушить, будто твой господин настолько болен, что послал тебя упрашивать о помощи моего личного врача? Уж меня-то ты точно не проведешь: совсем недавно я видел, как он сражается. Так зачем же ты сюда явился? Чего тебе надо?— Ничего, кроме того, о чем я уже сказал! — заверил его Тибо, от злости вновь обретя способность говорить. — Рыцарь не умеет лгать, и я никогда не лгу. Равно как никогда и никого ни о чем не упрашиваю. Что же касается моего короля, — когда настает час битвы, его отвага и вера в Бога превозмогают телесные страдания, хотя для него мучительна тяжесть доспехов... Ты здоров, тебе этого не понять.

— Зато я прекрасно понимаю, что помогать и делать так, чтобы он чувствовал себя лучше, не в моих интересах. А если его Бог позволяет ему так себя превозмогать, — я признаю, что сражается он храбро! — никакой другой помощи ему вовсе не требуется! Тебе следовало бы помолиться за него и этим ограничиться... Но я невольно сопоставляю твое появление с тем обстоятельством, что на сегодняшний день победитель — я, и что я разрушил прекрасный замок, который этот «больной» позволил себе выстроить, несмотря на заключенное перемирие...

— Условия перемирия не запрещают возводить замки в преддверии будущего.

— Я смотрю на дело иначе. А что касается тебя, интуиция подсказывает мне, что, если ты и в самом деле никогда не врешь, как уверяешь, несомненно, есть немало такого, о чем ты мог бы мне рассказать. Например, я хотел бы знать, как ты сюда попал?

— Переодетым, как видишь...

— Это-то я вижу, но ты не мог пробраться сюда без чьей-то помощи. Вот я и хочу знать, кто тебе помог. Так что...

Он быстро похлопал в ладоши, тут же появились два стражника и схватили возмущенного и разъяренного Тибо. Маймонид попытался вмешаться:

— Несравненный господин, ты всегда действуешь мудро, но в данном случае мне становится неловко. Врач, выдавший того, кто, рискуя собственной жизнью, пришел за лекарством для больного брата, — человек подлый и бесчестный! Прошу тебя, заставь свой гнев умолкнуть и отпусти его к господину, потому что тот, несомненно, очень, очень сильно болен...

— Что ж, тем лучше! Лучший враг — это мертвый враг. А ты вовсе никого не выдавал. Я сам без предупреждения явился в твой дом. Так что можешь успокоиться!

— Не могу! Этот юноша пришел ко мне, не скрывая ни своего имени, ни своего звания. Он не пытался меня обмануть...

Дальнейшего разговора Тибо уже не услышал, — стражники довольно грубо потащили его через какие-то сады и дворы, становившиеся все менее и менее роскошными, и, наконец, привели к высокой сумрачной башне, стоявшей, должно быть, на границе дворца и города. Его заставили спуститься на два этажа по крутой и скользкой лестнице, а потом втолкнули в темную камеру и оставили там, не дав себе труда заковать его в цепи. Когда рассвело, он понял почему кроме низкой и хорошо защищенной двери здесь не было никаких других отверстий, если не считать вырубленной в огромных камнях узкой щели, в какую не смог бы протиснуться и худосочный ребенок, — да и в нее были крест-накрест вставлены перекладины. И о нем позабыли...