Принцесса Ватикана. Роман о Лукреции Борджиа - Гортнер Кристофер Уильям

– Почему?

Он наклонил голову. Увидев его жест, я вздрогнула – он напомнил мне отца. Было что-то сверхъестественное, даже жуткое в его ошеломительном сходстве с папочкой, и за это я ненавидела его еще сильнее. Он не имел никакого права так походить на человека, который дал нам жизнь, который приказал бы разорвать его на части за то, что он сделал сегодня.

– Почему? – Смешок растянул рану на его лице. – Потому что ты можешь забеременеть. – Он не отвернулся, когда в моих глазах загорелся огонек внезапного страха. – Такое очень даже возможно. Это совершенно точно случилось с моей женой. У меня мощное семя: я сделал ей сына с одного захода. Если то же самое случится и с тобой, тебе придется объяснить, кто отец ребенка. Признать, что ты совокуплялась со мной или что Джованни Сфорца и вправду сделал то, что категорически отрицают отец и Чезаре. И тогда все полностью изменится – для тебя. Как только станет известно, что ты беременна, это разрушит все их планы на тебя.

– Планы?

Я слышала его голос сквозь неясный гул в моих ушах, словно он находился за тысячу миль от меня.

– Да. Новый брак. Или ты думала, что они освободят тебя от Джованни и оставят в покое? Ты слишком ценное средство для нового союза. Но чтобы они могли тобой воспользоваться, ты должна оставаться девственницей – la immacolata Лукрецией, снова выставленной на продажу. Кто даст больше? – Язвительная ухмылка сошла с его лица. – Но если ты не сделаешь того, что я говорю, если ты рассердишь меня каким-нибудь образом, то я им сам все расскажу. Только они узнают о том, что ты увидела меня и напросилась посмотреть образцы. Что ты без всяких провокаций с моей стороны стала хватать меня. А ведь я всего лишь мужчина, слабовольный в том, что касается плотских утех, к тому же растерянный после сражений и ранения, одинокий, вдали от радостей супружеской постели. А ты, такая красивая, такая нежная, предложила мне утешение. Заверила меня, что это не грех. Какой между нами может быть грех? Mea culpa[68].

Его слова впивались в меня, как когти.

– Кому, ты думаешь, они поверят? – спросил он. – Его милости герцогу Гандия и гонфалоньеру, назначенному самим его святейшеством руководить армией? Или беспутной дочери, чей муж бежал от нее и чистоту которой они должны сохранить? Возможно, не имеет значения, кто виноват. Инцест все равно остается инцестом. Они запрут тебя в монастырь и не выпустят до самой смерти. А когда скандал замнут и я, как положено, покаюсь, то по-прежнему останусь сыном папочки.

Во рту у меня стоял привкус праха. Собрав всю слюну, какую смогла, я плюнула ему в лицо. Прямо на его рану, и влага потекла по его поврежденной щеке.

– Когда Чезаре узнает, он тебя убьет, – прошептала я.

– Думаю, что попытается, если узнает.

Не поднимаясь с колен, Хуан откинулся назад, уронил тряпку в таз. На его лице появилось жесткое выражение, и всякое сходство с папочкой исчезло. Мнимая беззаботность, которую он являл миру, сменилась чем-то иным. Теперь я видела то лицо, которое было забрызгано кровью перед палаццо Адрианы.

Он схватил меня за запястье:

– Но позволь мне предупредить тебя, сестра. Если он узнает, то тебе некого будет винить, кроме самой себя. Угрызения совести не будут меня мучить, если я убью Чезаре. На сей раз ему от меня не будет пощады. Ни малейшей. Так же, как Чезаре не пощадил Джема, как не щадил меня в детстве – он всегда шептался у меня за спиной, всегда высмеивал меня.

Хотя я понимала, что это опасно, даже смертельно опасно, хотя все мое тело провоняло им, а его семя все еще увлажняло меня, я не сдержала улыбки.

– Так ты сделал это, чтобы досадить Чезаре?

В душе моей родилось холодное и непримиримое чувство, словно клинок.

– Вот, значит, как ты ему мстишь – насилуя собственную сестру?

– Подходящий способ, правда? Чезаре думает, что он такой хитрый, говорит отцу, что я идиот, бесполезный распутник, который не может даже отбить замок у этой свиньи Орсини. Он строит козни, чтобы лишить меня моего звания и герцогства – всего, что он всегда хотел, а отец дал мне. Но теперь я отплатил за все оскорбления, за все те случаи, когда он давал мне понять, что я не заслуживаю имени Борджиа. Теперь я взял ту единственную вещь, которую он желал больше всего, но не мог получить: тебя.

И тут я увидела его подлинную ненависть, жестокую, длиной в жизнь ревность, от которой он никак не мог избавиться. Я вспомнила вечер – кажется, из другой жизни, – когда Чезаре незаметно вернулся в Рим, а Хуан выследил нас и, желая унизить меня, потребовал поцелуя.

Хуан поднял меня на ноги, вывернул мне назад руки, подтолкнул к двери:

– Но знать об этом будем только мы с тобой. У нас будет наш маленький секрет, Лукреция. Каждый день, когда наш брат будет смотреть на тебя, считая тебя невинной, окруженной заботами и защищенной, только мы с тобой будем знать, насколько ты замарана. – Он прижался губами к моему уху. – И не думай попытаться избавиться от плода или сказать что-нибудь своим дамам. Все эти мутные старухи с травами и амулетами – чаще всего они губят мать. К тому же такая смерть по любым меркам считается дурной. Я слышал, что шлюхи блюют ядом или тонут в собственной крови, после того как крюк застревает у них в чреве. – Он отпустил меня. – Открой дверь! – Когда я сделала это, он вытащил плащ из груды на ближайшем кресле и накинул на меня. – Иди!

Он стоял за мной; я чувствовала спиной острие кинжала через плащ. Он провел меня вниз по лестнице в пустые коридоры, мои шаги звучали как злая насмешка над моей беспечностью. Я с готовностью пошла с ним. С детства я знала, что представляет собой Хуан, и все же позволила сочувствию взять верх над осторожностью. Сама прыгнула в приготовленную ловушку. И вот теперь должна жить с последствиями.

А ведь он прав, думала я, пока он вел меня, все еще оглушенную случившимся, к Сикстинской капелле и двери, за которой находился тайный ход к моему палаццо. В конечном счете не имеет значения, кому они поверят.

Когда речь шла о моей семье, истина не значила ничего.

Глава 23

Я оставалась в своей спальне, и за мной ухаживала только Пантализея. Я не позволяла другим женщинам приближаться ко мне, даже Мурилле, которая жалобно стучала в дверь и не хотела верить объяснениям Пантализеи, что у меня лихорадка и я не хочу подвергать опасности других.

– Но ты же там с ней, – доносились до меня в убежище моей кровати возражения Муриллы. Я лежала, закутавшись в меха, несмотря на тепло весеннего воздуха, – у меня было такое ощущение, что мне не согреться никогда в жизни. – Почему же моя госпожа не думает о твоем здоровье, если болезнь так заразна?

– Потому что я уже болела лихорадкой, – отвечала Пантализея. – И потом, чего ты суешься? Не мешай. У меня тяжелый поднос.

– Почему мы не вызываем доктора? Если она так больна, мы должны позвать Тореллу.

Моя карлица была настойчива. Она знала, что за моей болезнью стоит нечто большее, чем мы это желаем признавать, и не собиралась облегчать нам жизнь.

– Madre di Dio![69] – Пантализея топнула ногой. – Я тут что, должна целый день стоять с подносом грязных тарелок? Немедленно отойди от двери и дай мне дорогу!

Я поднялась, сбросила с себя простыни, тяжелые, словно шерстяные, и встала с кровати. Воздух вцепился в мои щиколотки ледяными пальцами. Я услышала, как охнула Мурилла, пытавшаяся заглянуть в комнату мимо Пантализеи:

– Мадонна встала!

Тарелки на подносе задребезжали: Пантализея развернулась и тоже невольно охнула, увидев меня. Я стояла у кровати, одной рукой цепляясь за столбик, а другой держась за живот, меня качало, и я с трудом пыталась сориентироваться.

Я знала, что вид у меня ужасный, хотя ни разу не осмелилась взглянуть на себя в зеркало с той ночи, когда приплелась в свое палаццо, избитая, в синяках, с засохшей кровью на бедрах. Пантализея, раздевая меня, не сказала ни слова. Она вымыла меня, надела на меня рубаху и уложила в постель, словно понимая, что все ее вопросы будут напрасны. Возможно, она догадалась, что со мной случилось. Не могла не заметить синяки. Она смыла кровь, положила мазь на разбитую губу, которая так распухла, что я почти не могла есть, даже жидкую кашу. Теперь синяки стали уже бледнеть: из ярко-синюшных превратились в болезненно-желтые, губа тоже почти залечилась. Мои интимные места больше не пульсировали болью, и все мое молодое тело, хотя еще и слабое, начинало протестовать против этой насильственной спячки.