Партизанская искра - Сергей Поляков

Танюша прошмыгнула следом и притаилась в углу за дверью.

— Тут, что ли, радио спрятано, говори!

— Я уже сказал, что у меня ничего нет.

— Что ты отпираешься, ты! — Антон схватил пятерней Дмитрия за лицо. — Шайка вся ваша раскрыта, приятели твои арестованы, пойдешь — сам увидишь. Если скажешь в открытую, тебя простят.

— Ищите, — решительно сказал Митя. Порожняя хата, превращенная на зиму в кладовую и амбар вместе, не топилась. Как и во всех долго истопленных зимой жилищах, стены хаты были покрыты синеватым мохнатым инеем. Толстым узорчатым слоем иней лежал на стеклах маленьких окошек, на металлических предметах. Все эти издавало пронизывающий холод. Но Дмитрий находился сейчас в таком состоянии, при котором не воспринимаются ни холод, ни жара, ни даже физическая боль. Лишь одна неотступная мысль раскалывала его горячую голову. Это была мысль о том, правду ли говорит Антон Щербань, будто все комсомольцы-подпольщики уже арестованы. Все, что угодно, но только бы не это. Они должны быть на свободе. Пусть уж с ним делают все, что захотят.

Жандармы рылись везде, переворачивали по несколько раз бочки, мешки, перекатывали огромные тыквы, лежащие на соломе, скребли штукатурку со стен и потолка, ковыряли земляной пол, все искали проводку.

В углу уже несколько лет стоял небольшой кухонный столик. В его ящиках и помещался митин склад. Чего тут только не было! Моточки электрических и телефонных проводов и кружки изоляционной ленты, выключатели и возможные ролики, поршни и цилиндры автомоторов, разобранные магнето, медные пластинки с просверленными дырочками и без дырочек, шурупы, гайки, ручки от рубильников, медные трубочки и многое другое.

Жандармы опрокинули тяжелый столик, рассыпали по полу все содержимое.

Один из жандармов поднял завернутую в листок из старой тетради какую-то вещичку и развернул ее. Это была лампа от радиоприемника.

— Это что? — спросил жандарм.

— Это старая, негодная лампа, — ответил Дмитрий.

— Старая?

— Да, старая. У меня до войны был радиоприемник.

— До войны? — жандарм ударил носком сапога в бедро Дмитрия.

Митя пошатнулся и тихо опустился на колени. За дверью в сенях глухо крикнула Таня. Рыжеусый капрал два раза ударил Митю ногой и крикнул:

— Все в жандармерию!

— Никифор! — крикнул Антон. — Дай мешок.

Никифор принес мешок.

— Складывай все сюда, — приказал Щербань Дмитрию.

Митя собирал рассыпанные по полу предметы. Всякий раз, когда он нагибался, чтобы поднять какую-нибудь вещь, он чувствовал сильное головокружение и острый приступ тошноты. Ему казалось, что вот-вот, еще секунда-другая, и он потеряет сознание. В глазах стоял туман, предметы троились и часто Митя ошибался, хватая вместо предмета просто воздух.

Мешок был почти полон, но рыжеусый приказал класть в него еще и еще, будто только для того, чтобы задавить Дмитрия непосильной тяжестью.

— Ну, довольно, хватит, — произнес, наконец, капрал.

— Дай ему ватник, что стоишь? — крикнул Тане Антон.

Таня принесла куртку и помогла брату одеться.

— Давай!

Митя попробовал поднять мешок, но не мог даже оторвать его от земли.

— Га, партизан! — оскалился рыжеусый, и остальные двое солдат засмеялись.

Капрал что-то сказал жандармам по-румынски, те быстро вытряхнули из мешка половину содержимого и остальное взвалили Мите на спину.

— Давай, пошел! — скомандовал капрал, подталкивая Дмитрия через порог сеней.

Глава 4

ПРЕФЕКТ НЕДОВОЛЕН

— Ну, как? — спросил Анушку жандармов после того, как по селу были произведены обыски. — Кроме этих двоих никого и ничего больше не нашли?

— Нет, домнул локотенент, все село наизнанку вывернули. Раздевали не только молодых ребят, а и стариков и даже некоторых девчонок.

— Так, — невнятно пробормотал офицер.

Этот результат был малоутешителен. Такое крупное дело, специальный наряд жандармов из Голты, и вдруг только двое арестованных, от которых локотенент Анушку ничего не мог добиться. Ни лестью, ни обещаниями помилования, ни угрозой смерти он не вырвал у них ни одного нужного слова.

Брошенные в холодную камеру, измученные комсомольцы молчали. В руках у Анушку был только один кончик нити, за который, как ему казалось, он крепко ухватился. Это раненый Дмитрий Попик. Но Дмитрий ничего не сказал.

Михаила же Клименюка жандармы схватили потому, что при осмотре у него обнаружили небольшую ссадину на пальце руки. Это не было верным основанием считать Мишу замешанным в ночном налете. В самом деле, мало ли чем мог поцарапать себе руку сельский хлопец. Может быть и вправду, как он утверждает, вчера рубил дрова и ссадил палец.

Все это было так сложно, что Анушку решил доложить вышестоящим властям.

Он попытался созвониться с Голтой, чтобы сообщить обо всем префекту, но телефонная связь с городом была прервана. Нужно было спешить. И локотенент Анушку поехал в Голту верхом.

В приемной уездного префекта толпилось много всякого народу. Жандармские чины проходили в кабинет без очереди. В углу, откуда исходил резкий запах нафталина, шептались двое русских. Они были одеты в какие-то несусветные сюртуки, видимо годами хранившиеся в сундуках и извлеченные на этот парадный случай.

Весь этот ожидающий сброд был чем-то встревожен.

Молодой жандармский офицер — адъютант префекта регулировал очередность приема. Он одного выпускал, вызывал другого.

— Что за смятение, капитан? — спросил Анушку адъютанта.

Тот тихо, на ухо шепнул:

— Вчера в депо паровоз вывели из строя. И весь парод по этому делу.

У локотенента Анушку ёкнуло сердце. Не вовремя он попал. Подполковник, вероятно, был сейчас зол, и все это может окончиться для него неприятно.

— Фу, дракуле![19] Как все по-дурацки складывается.

Опасения и невесёлые мысли Анушку подкрепил вышедший из кабинета румынский священник. Он вышел, широко размахивая рукавами длиннополой рясы оливкового цвета. На круглом животе его покоился огромный серебряный крест с распятием.

— Тьфу! — сплюнул в сторону Анушку. — Еще этого длиннополого чёрта вынесла нелегкая. — Встреченный священник, видимо, всюду, по суеверию, приносил неудачу.

— Заходите, локотенент, — обратился адъютант к Анушку, кивнув на дверь кабинета.

Не без волнения и робости вошел локотенент в кабинет префекта и замер у порога.

Подполковник Изопеску, грузно навалившись грудью на стол, рылся в бумагах. Он оторвался от бумаг не сразу, взглянув на вошедшего, вернее на то место, где стоял Анушку.

— Ну? — промычал префект.

— Связь с вами прервана, домнул субколонел, и я…

— Знаю, — нетерпеливо перебил префект, — при вашей работе это не удивительно. Вызывает удивление однокак вам самому до сих пор не сорвали голову.

Тон подполковника не предвещал ничего хорошего. Анушку вполне сознавал свою беспомощность. Ему нечем было сейчас разбить недоверие префекта.

— Насколько мне известно, связь прервана сегодня ночью пургой, — попытался заметить локотенент.

— Я говорю вам это не для выяснения причин порчи связи и не, тем более, для ваших заключений, — оборвал префект. — Это буря не в меру разыгралась у вас в Крымке, локотенент, и с ней вы никак не можете справиться. — с недовольством процедил подполковник.

— Это повсеместно теперь, домнул субколонел…

— Во всяком случае не в таком масштабе и не в такой форме, как у вас. У вас это почти легальная партизанщина. Открыто, под носом у хваленой вашей жандармерии, — повысил голос подполковник. Ему не нравилось, что локотенент, который был поставлен им на пост начальника жандармского поста, пытается вступать в разговор.

— Лучше скажите, с чем ко мне приехали?

Префект положил локти на стол и приготовился слушать.

— Да, да. Меня очень интересует вся крымская свистопляска. — Он помолчал и, недоверчиво склонив голову на бок, подчеркнуто повторил: — Да, очень интересует.

Последнее время подполковник Изопеску был крайне недоволен работой крымского жандармского поста. И все, что происходило за последнее время, вселяло жандармским властям тревогу. В Голте было известно о диверсиях и о том, что в Крымке работает радиоприемник и существует постоянная связь с Москвой. Было также известно, что ко всем преступлениям причастны молодые сельские ребята из бывших школьников, питомцев учителя Моргуненко. Имя это буквально было у всех на устах. Начальники полиций клялись, что всей подпольной работой в Крымке до сих пор руководит Моргуненко, скрывающийся в савранских лесах. Но он был неуловим. Сколько жандармские власти ни пытались, как искусно ни расставляли сети для поимки учителя, ничего не выходило. Арест и содержание некоторое время в тюрьме семьи Моргуненко тоже не дали результатов.