Избранное - Эрнст Сафонов

— Впервые у вас, а вот подходил когда, вроде знакомого увидел. Мучаюсь сейчас: кто ж такой? Ведь встречал раньше, а не припомню… Сидел он сейчас с другими на бревнышках, в пограничной фуражке и клетчатом пиджаке…

— А! — бесхитростно воскликнул Тимохин. — В клетчатом, в зеленой фуражке… Да это Загвоздин Васька, бригадир наш полеводческий… Он как бы это… тоскует, глупо, факт, однако переживает: вчера жена ему четвертую девку родила… А встречать-то — на районном совещании каком-нибудь, поди, встречали. Его премировали…

— Возможно, — поддакнул Митя.

Никогда раньше не встречал, разумеется, Митя этого человека, но теперь-то, после подтверждения Тимохина, уж точно знал одного из тех, кто в горячую предпосевную пору занимается пьянством, используя для такой цели поповскую Пасху, — Василий Загвоздин, бригадир полеводов! Запомнит. «Один — ноль в нашу пользу», — отметил удовлетворенно про себя.

В маленькой избе Тимохина, собранной из тонких бревнышек, обмазанных по пазам глиной, угарного дыма уже не было — исходил от стола пряный аромат свежевыпеченного кулича, прикрытого чистой утирочкой, зазывно золотилось пленкой топленое молоко в кринке. Митя сглотнул неловкий ком и отвернулся — съежившийся желудок требовал своего, но и неудобно было: приехал-то не за положительным очерком — за фельетоном… Нет, тимохинский хлеб не для него, поперек горла встанет. Тимохин от души накормит, а ты ж после, выходит, его же салом ему по сусалам…

— Скидайте с себя, — предложил Тимохин, — развесим ваше имущество над жаром — в вид придет…

Митя разделся до трусов, а тихая жена Тимохина дала ему черный сатиновый халат (в таких на фермах ходят животноводы — «спецодежда»), и сказала она, кивнув на стол:

— Покушайте, пожалуйста.

— Правильно, — засуетился Тимохин, — наготовила она тут, напекла… Кому праздник, а мы и так съедим, подсаживайтесь…

Он метнулся в чуланчик, вынес оттуда графин, но Митя так протестующе замахал руками, так твердо сказал: «Нет-нет!» — хозяин затанцевал на месте, оправдываться стал:

— С устатку-то, после дороги…

— Нет!

— …от гриппа вроде вам… У меня, к примеру, язва, не потребляю, а вам-то, предполагаю, с устатку…

— Не могу.

— Тогда молочка выпейте, — сказал Тимохин, пристыженно унося графин на старое место.

— Молоко у вас аппетитное, — улыбаясь, сказал Митя, — стаканчик, спасибо, выпью.

— На здоровье…

Стакан, видимо, был мелким, а молоко действительно было вкусным — жадно налил Митя себе еще и по третьему разу налил; жевал пирог, рассматривал фотографии на стене, вправленные в одну общую рамку, — разные фотографии давних лет, любительские в основном: юные и старые лица на них, голопопые младенцы, толпа у гроба, снимок военного времени… На этой военной фотокарточке Тимохин был в пилотке, нахлобученной на уши; смотрел Тимохин в фотоаппарат добродушно, с легкой улыбкой и вроде бы чуточку досадуя, хотя и стесняясь сказать, что оторвали его от дела… Митя, любивший читать и слушать о войне, показал на снимок, поинтересовался:

— Воевали?

— Так… сбоку, — ответил Тимохин. — В саперах, по плотницкой, можно сказать, части… Мосты строили, бункера, еще для начальства… Четыре года.

— Награды имеете?

— За топор, што ль? — Тимохин, рукой махнул. — Эт кому медали положено — за стрельбу, разведку… Вот ранетый я, само собой, четыре случая… Одно тяжелое — в живот. Но опять же ведь как? При бомбежках и артналете…

Тут в дверь постучали; высокий девичий голос спросил:

— Дома вы, люди?

— А-а, Кланя, — узнал Тимохин. — Заходи, Кланя! — И пояснил негромко Мите: — Наш комсомольский секретарь, птичником заведует.

Кланя вошла — как солнышком осветила затененные углы тимохинской избенки, и Митю, конечно; стыдясь, запахивал он на груди сатиновый халат, спрятал под лавку босые ноги, а в сердце — почувствовал — что-то стронулось. Бывает же на свете такое!..

…Сотрясая станционное помещение, прогромыхал мимо без остановки товарный состав. У Дмитрия болел бок от лежания на жесткой скамье, затекли ноги, полушубок сползал с него и не грел. Дмитрий же улыбался в холодную темноту, смотрел в нее прищуренными глазами, вырывая из далекого минувшего времени картинки своей радужной юношеской жизни. Впрочем, радужной ли? А наверное, да. Ведь тогда, как только и бывает в юности, мир еще не виделся контрастно и резко, был он расплывчатым, мягким, заполненным светом — ходил Митя не уставая, радуясь своему присутствию среди людей и полагая, что все так же радуются, что есть на земле такой человек — Митя Рогожин.

Дмитрий угадывал сейчас себя прежнего — семнадцатилетнего. Сколько же забавного было в том пареньке, чистого и нетронутого! Но уже цепко, жадно вглядывался мальчик в окружающее — учился хитрить, и какая-то ложная многозначительность не по возрасту рано пробилась в нем. Он верил, что суждено ему многое, не так, как остальным, кто пока окружал его, — им пахать, сеять, до конца дней работать в районной газете, рожать детей в местном роддоме, не уезжать далеко… А ему? Мчаться вдаль, и эта сияющая даль откроется для него вот уже завтра, через год, может, от силы через два… И порученная ему поездка в колхоз «Заря» просто временный эпизод; он сделает все как надо, потому что председатель Тимохин по образу жизни и действий весь как на ладони, а он, Митя, весь в будущем…

Опять мимо станции проскочил состав — теперь, похоже, скорый: мелькание огней снаружи, через снежную завесу, громкие, встряхивающие сонное царство зимы гудки… Дмитрий вдруг подумал, что сейчас, по прошествии почти полутора десятков лет, он излишне пристрастно судит о  т о м  пареньке Мите Рогожине. Был он, конечно, самонадеянным и по молодости глупым был, мечтал о высоком, казался себе безгрешным и очень осуждал грехи других… «Да, — вслух сказал Дмитрий, однако невольно сказанное вышло с досадой, — все-таки субчик… Стыдно!»

Тогда Митя Рогожин, стремясь выглядеть равнодушным, выпытывал у Тимохина:

— Под кукурузу, разумеется, лучшие земли отводите?

— Все равно ж не возрастает… лучшие, можно считать…

В голубых тимохинских глазах было томление.

— Где ж эти земли?

— А за бугром…

— Я же шел по этому бугру. Глина!

— Все равно ж не возрастает…

— А какое вам дано твердое задание?

— Двести пятьдесят гектаров.

— А там и восьмидесяти не будет…

— Дак все равно ж!..

Тимохин сгасал; врать он, видно, не умел; попросил, вздыхая:

— Вы особо не расписывайте, а то меня в районе и так скребут в хвост и гриву… — Добавил: — Образование-то — три класса и четвертый колидор… Курсы — так они што?! Для бумажки… Насчет клевера иль, допустим, вико-овсяной смеси у отца в крестьянском хозяйстве обучался, а с южной царицей в толк не возьму, не наших кровей она…

— Науке верить надо, — посоветовал ему Митя, — научным рекомендациям.

В «Заре» на следующий день после пасхального гуляния уже пахали под яровые на выборочных местах: по возвышенностям, взгоркам. Надсадно, будто тужась, гудели тракторы, тонули колеса плугов в грязи, мерил глубину вспашки Василий Загвоздин — злой как черт, в сбитой на затылок пограничной фуражке, распахнутом ватнике. Митя ходил с ним рядом, задавал вопросы о разном; что-то не понравилось бригадиру, спросил хмуро:

— Под преда нашего копаешь? Зря! Мужик не для себя живет.

— Интересуюсь вообще, — не слишком уверенно ответил ему Митя.

— Он себе в карман не положит, — сказал Загвоздин. — Ты его не тронь.

— Посмотрим, — спокойно ответил Митя. — Прессе факты важны, а не эмоции.

Василий Загвоздин на это отмолчался — сразила его, возможно, Митина фраза; плюнул он себе под ноги и бросился от корреспондента прочь — наперерез трактору, потрясая кулаком, крича, чтоб тракторист сбавил скорость… А разговор с Митей у них еще состоялся — позже, через три дня.

— Не касайся Кланьки, — угрозливо сказал ему Василий.

— Откуда ты взял? — смалодушничав, хотел отвертеться Митя; но тут же понял, что в деревне все на виду, и осердился: — Не указывай мне, Загвоздин!

— Не касайся, — повторил тот. — У нас за эти дела знаешь что? На серьезе, понял, говорю!

Повернулся Загвоздин и пошел, поблескивая подковками сапог. Митя видел его широкую спину, длинные, оттягиваемые вниз тяжестью кулаков ручищи — зябко стало, противный сквознячок по позвоночному столбу пробежал, и пожалел Митя, что сотруднику районной редакции не положено иметь при себе оружие, хотя бы браунинг завалящий: всякое ж может случиться при выполнении задания!

…Третья ночь у Мити такая — напряженная, будто струна. Густая синева льется в избу сквозь тоненькие занавески, брешут вдалеке собаки, скрипят ветлы у завалинки, а на печи рядом вздыхает и кашляет древняя глухая бабка, да слышно, как древесный жук стенку точит, и вдвоем на скамейке сидят они: Кланя и он. Ночь весенняя — в волнующем, что-то обещающем ожидании; шумит в невидимых протоках вода, чьи-то шаги снаружи… Нет, мимо!.. И ненастоящее, голубовато-матовое лицо Клани в сумраке, а на лице тревожно-пугливая улыбка. Он пододвигается к ней, берет ее руку, гладит пальцы — тонкие, заветрившиеся в работе, с заусенцами и порезами, тоже тревожно-пугливые, как ее улыбка, словно проходят через эти пальцы слабые электрические разряды. В густой сини сказочно увеличены, бирюзово подсвечены глаза Клани, кажутся они глубокими, убегающими, вроде той зеленой воды, шум которой в недальних оврагах то глуше, то призывней…