Синто. Героев нет - Любовь Пушкарева

– Ага, чтобы меня, как на Тропезе, принимали за непойми-кого…

– Ты слишком похожа на свою мать, – уже серьезно сказал он.

– Я ее дочь – что я могу еще сказать.

– Это уж точно, – как-то сокрушенно заметил отец. – Сначала за ней выгребал, теперь вот за тобой.

– Ты считаешь, что я не права? – озабоченно спросила я.

– Если бы я так считал, я бы тебе рта не дал раскрыть на Совете.

Мы наконец подошли к залу, осмотрели друг друга, все в черном, я встала между отцом и Ронаном, и мы вошли.

Людей было немного, практически междусобойчик, безопасники и коммерсанты, инициировавшие акцию. Хелен-Инга сразу заметила нас и не смогла скрыть оживления. Синоби, беседовавший с Шур, замолчал на полуслове и уставился на меня, Шур тоже, она мне не простит того, что Синоби на секунду смог забыть о ее существовании.

– А вот и королева бала, – воскликнул некст Грюндер. – С кем будет первый танец? – доверительно спросил он.

– С самым дорогим и любимым мужчиной, – ответила я. Игры начинаются, ведь такие мероприятия – топливо для сплетен.

– Я ему завидую, – промурлыкал Грюнд. – Музыка!

Зазвучал вальс, я развернулась к отцу.

– Я?

– Ну а кто же еще?

– Ронан!

– Ты отказываешься?

– Ну уж нет.

И мы закружились. Танцевал отец прекрасно; когда музыка закончилась, я испытала разочарование, хотелось кружиться и кружиться.

Грюнд с пакостной физиономией пробурчал: «Запрет на замужество…», я в ответ послала ему ехидную улыбочку – игры…

Если первый танец был только для виновников торжества, то второй уже считается, что для всех, но пока никто особо не спешил. Я кружилась с Ронаном, отца перехватила леди Шур, а Хелен-Инга медленно вальсировала со старым Баюлом.

– Я думал, что я для тебя – самый любимый мужчина, – подкалывал брат.

– Ну не будем же мы это афишировать, – в тон ему ответила я.

На третий танец отец и Хелен-Инга наконец добрались друг до друга. Если бы они повесили себе на спины плакаты с надписями «Мы влюбленные!», это имело бы куда меньший эффект. Весь зал не сводил с них глаз, но им было все равно. Хелен-Инга расплылась в улыбке, глаза горели, а отец не отводил от нее взгляда. Я поймала недобрый взгляд леди Шур, сто процентов – задумала какую-то пакость. Вот ведь интересно, она отравляла жизнь всем, до кого могла дотянуться, но в деловых вопросах была надежным и умным партнером.

– А правда, что леди Тобин носит вашего братика? – раздался над ухом голос некст Грюндера, который уставился на Ронана.

– Хотите отобрать прозвище у леди Шур, Грюнд? – нашлась я.

Он рассмеялся.

– Ну что вы, пупок развяжется. Так значит, вас не расстраивают ваши сестричка и братик? – Я поблагодарила Судьбу за то, что так вовремя все узнала, и еще раз мысленно обругала отца.

– Грюнд, вы такой злой, потому что танцевать никто не зовет?

– Я не танцую.

Я ехидно подняла бровь.

– Может, вы и драться не умеете?

– Умею, но не танцую, – и ретировался.

– Серпентарий какой-то, – заметил Ронан.

– Боятся потерять форму от безделья, – ответила я. Судьба, какое счастье понимать, что главной проблемой на данный момент является мелкая пакость со стороны Шур или Грюндера, и даже если им удастся напакостить, то никто не умрет, да и вообще особо не пострадает. От этой мысли я расплылась в улыбке.

– Разрешите пригласить вас, – раздался бархатный голос. Мое блаженство провалилось во «врата», это Соболев. Я с вежливой улыбкой вложила свою руку в его, и мы закружились, я старалась не смотреть на него.

– А вы были правы, леди некст Викен…

– Вы тоже, лорд Соболев…

– Мир?

Я озорно улыбнулась:

– Нет, война на полное уничтожение.

– Кровожадная, – он включился в игру. – А почему же, позвольте узнать?

– Увы, вы заставили меня дать клятву самой себе, и пока я не выполню ее, мира между нами не будет.

– И в чем же вы поклялись?

– Тайна!

– Какой кошмар… Меня сживут со свету?

– Нет, всего лишь лишат аппетита.

– Ну вот вы и выболтали…

Я рассмеялась.

– Я готов съесть много конфет и тем самым надолго лишиться аппетита…

– Мне не нужна капитуляция без боя!

– Значит, все-таки война?

– Война!

И в следующую секунду я оторвалась от пола, он закружил меня в горизонтальной поддержке, я заставила себя расслабиться и принять нужную позу, откинувшись и вытянув руку.

– Сдаетесь?

– Ха!

Ему пришлось закончить вращение и вернуть меня на землю, музыка стихла, я наткнулась на совершенно бешеный взгляд Синоби. Соболев его тоже заметил.

– Вы с ним? Это правда?

– Я сама по себе, – сказала я твердо, посмотрев в глаза Соболеву.

Однако я решила, что лучше где-нибудь спрятаться, пока страсти улягутся, и отправилась на балкон, но там был Грюнд.

– Помирились? – мрачно спросил он. Ах, ну да, это он о Соболеве.

– Вовсе нет, обменялись объявлениями войны.

– Да? А с виду не скажешь.

Я решила не продолжать разговор и молча оперлась о перила в шаге от него.

– Все-таки, что между вами было?

– А? – он отвлек меня от раздумий. Что ж тебе неймется! Похоже, Соболев слишком много для него значит.

– Да ничего не было, танцевала как-то для него, пока ученицей была, ему понравилось, в младшие жены звал, отказалась…

– Ничего себе…

– Твоя очередь. Что значит «ничего себе»?

Грюнд инстинктивно огляделся.

– Совсем молодым он влюбился в младшую Шур, очень красивая девочка была, ангелоподобная, но улетела на задание и не вернулась. С тех пор он не любит нежных блондинок и смотрит только на гейш.

– Да, – мне вспомнились уговоры Соболева, – дела…

– Дела… – согласился Грюнд, серьезно и как-то строго взглянув на меня. – И каково это – держать в руках чью-то жизнь и быть кому-то полновластным хозяином?

Я опешила, но потом поняла, что это он о Даниэле.

– Это страшно.

Я отвернулась от Грюнда, вот гадина, все настроение испортил. Резануло чувство вины: мы празднуем, а виновник торжества…

– Страшно? – удивленно спросил Грюнд.

– А ты считаешь, что я должна пыжиться от собственной значимости и превосходства? – зло ответила я.

– Нет. Прости. Ты странная девушка.

– На себя посмотри! Не переживай, я буду заботиться о нем…

Он молча кивнул. И тут меня накрыло, разрозненные факты и предположения помимо моей воли собрались в единую картину, я попыталась отогнать получившийся вывод, не нужны мне чужие тайны. Грюнд все это время всматривался в меня. Я отвернулась.

– Умная…

– Дурак! – ой, зря это я.

– Дурак, – согласился он. Кляня себя за ненужное любопытство, спросила одними губами:

– Знает?

– Догадывается, – тем же способом ответил Грюнд, и мы молча уставились в ночь. Отец прав, я генератор проблем, и в первую очередь для себя, ну зачем мне личная жизнь некст Грюндера и его отношения с Соболевым?

– А что у тебя с тем ректором с Дезерта?

– Любопытство кошку сгубило.

– У нее девять жизней.

– Ты свои девять еще в флаере исчерпал.

Он рассмеялся, а потом серьезно сказал.

– Ответь мне, чтобы не спрашивали другие.

– Первая любовь…

– Да? Я думал, первая любовь – это тот донжан.

– Тот донжан – друг детства, – горько сказала я. Слезы полились из глаз, я внезапно осознала, какая пропасть между мной теперешней и той, что принимала Эфенди и Алекса перед отлетом на Дезерт, никогда мне не стать прежней беззаботной, самоуверенной девчонкой. Детство кончилось.

– Прости меня. Прости дурака. – Я отмахнулась, не в силах остановить слезы. Платка ни у меня, ни у него не было, он вытащил насколько можно широкий рукав рубашки из армкамзола и стал им вытирать слезы, приобняв меня.

– Грюндер!

Синоби… Судьба, за что?

– У вас есть платок? – совершенно спокойно спросил Грюнд. Синоби подошел, увидел меня в слезах, молча достал платок и подал мне. Я взяла, раскрыла и, уткнувшись в него лицом, отошла на пару шагов. Никого не хочу видеть, никого не хочу слышать.

– Что, «врата» тебя побери, тут произошло? – прошипел Синоби.

– Ничего, – вместо Грюндера ответила я. – Просто эмоциональный откат после всего. Оставьте меня, я скоро вернусь в зал.

Хвала Судьбе, они послушались. Я успокоилась, но возвращаться в зал уже не хотелось, веселье улетучилось. Кто-то шел под балконом…

– Ну же, Исент, – услышала я жаркий шепот леди Шур, – или у тебя встает только на ровесниц дочери?

Вот тварь, еще слово, и я с балкона прокричу, что о ней думаю.

– Криста, ты опять меня вгоняешь в краску, – раздался чуть ироничный голос отца. – Но мне завтра улетать рано утром, и ты знаешь об этом. Я хочу дойти до корабля, а не доковылять.

– Стареешь, раньше тебя ранний подъем не остановил бы, и ты не бросался на молоденьких.

– Зато ты все такая же, – опять легкая ирония. – Спокойной ночи, Криста.

И раздались удаляющиеся шаги.