Кровная месть - Фридрих Незнанский

Инструктор по горным лыжам с труднопроизносимым именем Жерар Фонтанель первым попытался разделить ее одиночество. Сначала это ей показалось просто забавным, его ухаживания, повышенное внимание, галантность, но, когда после ее падения он поднял ее на руки, она почувствовала, что у нее закружилась голова. Некоторое время она просто пряталась от Жерара, думала уехать, потому что ситуация грозила выйти из-под ее контроля, но не решилась. Одиночество и расслабленность сказались, она вдруг страстно возжелала мужского внимания. Слишком долго она была мужеподобным существом, и впервые за долгое время ей удалось почувствовать себя женщиной.

И она отдавалась своей судьбе. Уже первый невинный поцелуй при встрече заставил ее почувствовать прилив внутреннего восторга. Потом был вечерний ресторан в горах, долгие и страстные объятия в машине, и, наконец, он поднялся к ней в номер. Ее возмущало его самоуверенное поведение, ей казалось, что он слишком рано посчитал себя победителем, она даже искала причину, чтобы прогнать его вон, но так и не нашла. И когда Жерар начал медленно расстегивать «молнию» на ее платье, она уже ничего не соображала. Как он томительно тянул со всеми этими приготовлениями, как долго и нежно целовал ее, как гладил и ласкал!.. В момент близости она испытала бурю чувств, она едва не рыдала от счастья и боготворила своего мужчину, а он весело над нею посмеивался и снова и снова повергал ее в огонь любовного восторга. Она никогда в жизни не была так переполнена счастьем.

Уже на другой день их отношения изменились, она уже не уходила от его внимания, даже тянулась к нему, зато он уже почувствовал себя хозяином и даже несколько раз, посмеиваясь, осаживал ее. Вторая ночь тоже была преисполнена переживаний, но в них уже не было новизны, и если и была в этом какая-то радость, то чисто физиологического свойства. Но память о той, первой ночи не угасала в ней, и ее страстно тянуло к этому человеку, открывшему в ней женщину. Это было чувство, ей неподвластное, и когда на третий день в лесу он поставил ее перед собою на колени, прямо на снег, и преподал ей урок французской любви, она исполнила все со сладким ужасом унижения. Но это уже был предел, за которым начиналось отрезвление. В тот же вечер он стал жаловаться на финансовые трудности, которые мешают ему отдавать ей все свое время, и она, давая ему деньги, уже чувствовала, как кончается его магическая власть над нею.

Вечером он пришел к ней с каким-то журналом, где демонстрировались позы любви. В конце концов, он отрабатывал свои деньги, и Нина подумала, что у нее нет никаких шансов объяснить ему свое неприятие. Она просто сослалась на женское недомогание и всю ночь проплакала от досады. Никто не хотел ее обмануть, она обманулась сама, и теперь злилась сама на себя. В чемодане лежал ее заветный альбом с фотографиями, но она не решилась открыть его. Ей показалось даже, что она не скоро на это решится. Наутро она собрала вещи, расплатилась с хозяевами и уехала из городка, так и не попрощавшись с Жераром.

Следующим этапом своего внедрения в новую биографию она избрала Париж. Она сразу была сильно разочарована тем обстоятельством, что Париж не состоял из одних Елисейских полей, площади Этуаль и Триумфальной арки. Большая часть этого огромного города показалась ей довольно-таки бестолковой. Но она исправно посетила все упомянутые в проспектах достопримечательности города, заглянула даже в российское посольство, чтобы напомнить о своем существовании и предупредить о возможном скором возвращении. Оказалось, в бумагах посольства было упоминание о гражданке Шимовой, российской подданной, временно проживающей во Франции, и некий молодой сотрудник даже изъявил желание провести ее по тем местам в Париже, где она не успела еще побывать. Нина предусмотрительно отказалось от его услуг, почувствовав в сердце боль от недавно пережитого.

В баре гостиницы она подружилась с парой американских студенток, которые приехали в Париж на каникулы и говорили на французском приблизительно так же, как и она. Именно они затянули ее ради смеха в стрипбар для лесбиянок, где девушки на сцене медленно и томно совершали танец осязательной любви. Американки краснели и бледнели, а Нина невольно вспоминала Аню Назарову с ее патологическими влечениями, и жалела, что ее в этот момент не было рядом. Она все еще не понимала этой патологии, но уже чувствовала глухую тоску по любви, не обремененной унижением. Встреча с миловидным и обаятельным Жераром Фонтанелем все же изрядно ее травмировала.

В одну из воскресных поездок за город, куда они выезжали втроем, к ним прицепились юнцы на мотоциклах. Почему-то они были убеждены, что американки дочери Нины, но предлагали свои услуги всей семье сразу. Нина показала им свой газовый пистолет, и юнцы немедленно отстали.

Американки были восхищены ее «подвигом» и принялись расхваливать ее на все лады. Ночью одна из них пришла к Нине со слезами, упрекая ее в том, что она отбивает у нее подружку. Набравшись ярких впечатлений в баре лесбиянок, теперь эти девочки уже понимали ее одиночество по-своему, и ей не хотелось их разубеждать. Она даже попыталась приласкать симпатичную заплаканную американочку, и та сразу принялась с нею неумело целоваться, что отнюдь не вызвало в Нине ответного порыва. Конечно, американки приехали познать Европу, но зачем приехала сюда она?

Она продала по дешевке свой «фиат», купила комфортный и вместительный «джип» и собралась возвращаться в Россию. Американки увязались с нею до Берлина, и в дороге они немало повеселились, пытаясь объясняться с немцами на англо-французском языке. Последняя остановка была в Берлине, где Нина предполагала провести три дня. С американками она распрощалась, устроив шикарный вечер в ресторане, и они плакали, целуясь с нею в последний раз. Потом она принесла огромную охапку цветов к памятнику советским воинам в Трептов-парке, чем вызвала недоумение окружающих. Наконец, уже совсем собравшись в путь, она решила позвонить седому человеку в Барселоне. Звонила она из гостиницы, где уже стояли готовые в дорогу чемоданы, и, когда телефон долго не отвечал, уже собралась повесить трубку, как вдруг на том конце отозвались. Кто-то произнес несколько слов на испанском, и она сказала:

— Алексея Петровича можно?

— Это я, — сухо отозвался человек в Барселоне. — С кем я говорю?

— Это Нина Шимова, — сказала Нина. — Вы меня помните?

Некоторое время он молчал, возможно, вспоминал.

— Где вы находитесь? — спросил он.

— В Берлине, — сообщила Нина. — Я собираюсь возвращаться домой и хочу с вами попрощаться.

— Погодите прощаться, — сказал он. — Я завтра же буду у вас. У меня есть для вас важное сообщение.

— Как? — растерялась Нина. — А я уже расплатилась…

— Прекрасно, — сказал он. — Переезжайте в другой отель и перезвоните мне через полчаса. Завтра в это же время вы поедете домой, будьте уверены.

Нина сделала все, как он сказал: переехала в другой отель, позвонила ему снова и пообещала никуда не выходить из номера, пока он не появится утром.

Но он появился раньше. Она еще не легла, сидела в кресле в халате и смотрела по телевизору французскую программу, радуясь тому, что понимает хоть одно слово из пяти. В дверь постучали, и она крикнула на английском, чтоб входили, забыв, что уже закрыла на ночь дверь. Вспомнив, она поднялась и пошла открывать. Перед ней стоял улыбающийся седой «верблюд».

— Вот и я, — объявил он весело. — Можно к вам?

— Заходите, — буркнула Нина. — Я вас ждала завтра утром.

Перед тем как войти, он глянул по сторонам, и это Нину сразу насторожило. Да и веселость его была какая-то противоестественная.

— Что-нибудь случилось? — спросила Нина.

— Кое-что, кое-что, — сказал он, проходя в комнату и устраиваясь в кресле, в котором только что сидела она. — Ага, — отметил он, глянув на телевизор, — значит, язык вы уже начали понимать, не так ли?

— Чуть-чуть, — сказала Нина.

— Вы садитесь, садитесь, — сказал ее гость, усмехаясь. — У нас с вами будет серьезный разговор.

Нина запахнула халат и села на диван.

— Может, выключить телевизор, — предложила она.

— Пусть работает, — махнул рукой гость из Барселоны. — Так даже удобнее. Вы своего хозяина хорошо знаете?

— Хозяина? — не поняла Нина. — Хозяина гостиницы? Он хмыкнул.

— Нет, не гостиницы. Я имею в виду того человека, который направлял вас на операцию прикрытия. Вы с ним хорошо знакомы?

Нина насторожилась.

— В общем, неплохо… А в чем дело?

— И как его зовут? — спросил седой.

— Феликс Захарович Даниленко, — отвечала Нина. — Разве вы не знали?

Он кивнул.

— Я-то знал, — сказал он. — В том-то и дело, что я единственный и знал. Больше никто. Вы чувствуете?

— Ничего не чувствую, — сказала Нина.