Империя. Роман об имперском Риме - Стивен Сейлор

Спор снова скорчилась, лицо исказилось. Глаза блестели, как битое стекло.

– Я заставила Нерона умереть. Значит, из-за меня все беды. Не понимаешь, что именно я создала Вителлия? И навлекла на себя распад. Подержи меня за руку, Луций. Я уже ничего не вижу. И не слышу. Мне холодно. Возьми меня за руку, я буду знать, что ты простил.

Луций коснулся хрупкой руки Спора. Ладонь была холодна как лед. Спор содрогнулась и напряглась. Она широко разинула рот, пытаясь вдохнуть. Из горла вырвался клокочущий звук. Фасинум выскользнул из-под тоги Луция и закачался перед нею. Спор простерла руку, крепко сжала его и притянула к себе.

Затем ее хватка ослабла, амулет выскочил из пальцев. Глаза погасли.

Луций долго смотрел на нее, затем огляделся вокруг. Он увидел на туалетном столике зеркало, в которое она, верно, смотрелась, когда укладывала волосы и красилась, – круглая серебряная вещица с эбеновой ручкой, принадлежавшая некогда Поппее. Поппея и Спор глядели в одно зеркало и видели в нем одно и то же лицо.

Он поднес гладкую поверхность к ноздрям Спора. Начищенное серебро не затуманилось. Спор была мертва.

Эпафродит послал гонца уведомить Вителлия о случившемся. Пришел Азиатик – удостовериться. Дом он покинул в бешенстве. Преторианцы, караулившие жилище Эпафродита, ушли.

Общегородской пир в честь Нерона прошел на следующий день по плану. Гости остались под впечатлением даже в отсутствие пьесы Вителлия. В городе много дней судачили о «Щите Минервы» – пока не пришли новости о разгроме войск императора на севере и беспрепятственном марше на Рим отрядов Веспасиана.

С террасы Эпафродита Луций пытался различить, нет ли паники в Золотом доме. Многочисленные императорские приживалы – друзья, родственники, сторонники, подхалимы – поспешно собирали все ценное, что могли унести, и готовились к бегству.

К Луцию присоединился Эпафродит:

– Вителлий собирается выступить и отречься. Он послал за мной, чтобы я набросал ему речь.

– И ты пойдешь?

– Я отправил гонца назад без ответа.

Луций нахмурился:

– Отречься? Так не поступал ни один правитель. Тот, кто стал императором, и умирает как император.

– Нерон подумывал об отречении. Наверное, именно поэтому Вителлию и понадобился мой совет, хотя мои попытки помочь Нерону оказались неудачными.

Луций кивнул, но промолчал. Он не сказал о покаянии Спора ни Эпафродиту, ни кому-либо другому.

Они услышали шум потасовки и глянули за парапет. Две хорошо одетые женщины дрались во дворе из-за греческой вазы. Сосуд выскользнул у них из рук и разбился о мостовую. Рассвирепевшие фурии вцепились друг в дружку.

– Очевидно, – заметил Эпафродит, – Вителлий попросит предоставить ему безопасный выход из города с женой, ребенком и миллионом сестерциев из казны.

– С миллионом сестерциев? Как мало – во столько же обошелся его драгоценный «Щит Минервы»!

– Речь будут слушать Флавии, здешние родственники Веспасиана. В случае их одобрения возможна бескровная передача власти.

Боровшиеся внизу женщины повалились наземь. Одна схватила осколок вазы и полоснула противницу по щеке.

При виде крови Луция замутило, и он отвернулся.

Луций и Эпафродит стояли в толпе на южной стороне Форума. Перед ними находилась широкая мраморная лестница, восходившая к главному входу в Золотой дом с его узорным фасадом из позолоченной плитки и цветного мрамора. За портиком над линией крыши Луцию были видны голова и плечи Неронова Колосса, тускло блестевшие под свинцовым децемберским небом. В соотнесении с огромной статуей все прочее выглядело причудливо малым. И каким ничтожным казался Вителлий, готовый обратиться со ступеней к толпе, в сопоставлении с нависшей над его головой статуей! Человек, столь огромный в октогональной обеденной зале, сейчас представал букашкой, крошечным существом, которое легко прихлопнуть ладонью. Не лучшее впечатление производили и шеренги преторианцев, выстроившиеся по сторонам от императора.

– Вон туда посмотри. – Эпафродит указал на группу только что прибывших мужчин в тогах, которые пробирались в первые ряды толпы. – Полюбуйся, как все расступаются перед ними. Это Флавии.

Веспасиановых родственников окружала огромная свита из рабов, вольноотпущенников и свободнорожденных сторонников. Их приход возбудил на Форуме самые разные чувства: страх, надежду, возмущение, любопытство.

– Смотри в середину, – сказал Эпафродит. – Вон тот, перед которым все заискивают, хотя ему всего девятнадцать, – младший сын Веспасиана, Домициан. Старший, Тит, – правая рука отца в Иудее, но в Риме главный именно Домициан.

Луций выделил юношу с типичной для Флавиев внешностью – румяного, с круглым лицом и крупным носом. Домициан явно гордился роскошной копной каштановых волос, которые он отпустил длиннее, чем было модно среди современных молодых римлян. На глазах у Луция Домициан запустил обе руки в волнистую гриву, отбросил ее назад, а затем привычно тряхнул головой, чтобы локоны улеглись на место.

– Ну и павлин! – рассмеялся Луций.

– Может, и так, но час юноши пробил. Все Флавии чувствуют, что минута их торжества настала.

Однако в толпе так считали не все. Когда Вителлий шагнул вперед, готовый заговорить, из нее донеслись крики:

– Держись, Цезарь! Держись!

Флавии ответили другими призывами:

– Отрекись! Уйди! Покинь город сейчас же!

Вителлий колебался. Пересматривал решение? Он переглянулся с Галерией, которая стояла рядом вместе с юным Германиком. Вителлий подозвал Азиатика. Пока они совещались, многоголосица усилилась.

– Уходи!

– Стой, где стоишь, ни шагу назад!

– Отрекись!

– Держись, Цезарь! Не сдавайся!

Азиатик отступил назад. Вителлий по-прежнему молчал. Он скрестил мясистые ручищи и глянул на бушующую толпу.

– Нумины яйца, чего он ждет? – прошептал Луций.

Крики стали более неистовыми и грозными.

– Дай дорогу Веспасиану, глупец! Убирайся из города, пока можно!

– В Аид Флавиев! Отрубить им головы и послать Веспасиану катапультой!

Наконец Вителлий принял решение. Он повернулся к Азиатику и что-то сказал. Тот поворотился к префекту преторианцев и указал на Флавиев.

– Не может быть! – выдохнул Эпафродит. – О чем он думает?

Преторианцы обнажили мечи и бросились вниз по лестнице. Флавии пришли готовыми к схватке: почти у всех под тогами были припрятаны кинжалы и дубинки. Вооружились и сторонники Вителлия.

Среди общего гвалта Луций с Эпафродитом попытались улизнуть, но в толчее потеряли друг друга, их разнесло бурлящей толпой. Вопли неслись отовсюду, в том числе из-под ног – иных затоптали насмерть. Луций заполошно озирался в поисках Эпафродита – тщетно, зато чуть поодаль увидел Домициана. Длинные волосы успели растрепаться и падали на глаза, превращая претендента на трон в дикаря. Он что-то кричал, но в общем реве Луций не мог разобрать слов. Флавии окружили Домициана живым щитом.

Луций заметил краем глаза Эпафродита, который достиг ступеней ближайшего храма, торопясь укрыться внутри.

Он снова посмотрел на Домициана, который размахивал мечом и другой рукой указывал назад. Луций по-прежнему не разбирал слов, но жест был ясен: Домициан подавал сигнал к отступлению. Бой развивался не в пользу Флавиев.

Тут Луцию заехали локтем в спину; его швырнуло вперед. Он обернулся и увидел Азиатика, лицо которого заливала кровь – непонятно, чужая или собственная. Азиатик выставил окровавленный меч:

– Дерись, Пинарий, или прочь с дороги!

Луцию удалось пробраться к краю толпы и взглянуть на вход в Золотой дом. Сведя кончики пальцев, Вителлий пристально наблюдал за битвой. Стоявшая рядом Галерия качала головой. Германик прыгал и возбужденно хлопал в ладоши.

Над троицей нависала исполинская статуя Нерона. Лицо скульптуры в короне солнечных лучей казалось абсолютно безмятежным.

– Вы понимаете, где мы находимся? – спросил Эпиктет.

Раб огладил длинную бороду и уставился на удивительное собрание драгоценных вещиц, заполнивших огромное помещение, – несомненно, дело рук Галерии. Затем он захромал по черному мраморному полу на широкий балкон. Там прикрыл ладонью глаза, защищаясь от яркого молочно-белого света солнца.

– Должно быть, отсюда Вителлий смотрел, как горит храм Юпитера в тот день, когда он натравил гвардейцев на Флавиев. Капитолийский холм виден как на ладони! Руины еще дымятся…

Они находились на Палатинском холме в той части императорского комплекса, где Луций прежде не бывал; крыло изначально построил Тиберий; в дальнейшем Нерон обновил его и включил в состав Золотого дома. Между обителью Эпафродита и этими палатами они не встретили ни одного вооруженного гвардейца. Помимо нескольких замеченных вдали мародеров и охваченных паникой рабов, они столкнулись лишь с бандой уличных оборванцев, которые вломились в винный погреб и принялись опустошать личные запасы Вителлия. Луций на миг встревожился, когда бродяги выхватили кинжалы и угрожающе загалдели, но вскоре безнадежно пьяное отребье свалилось на пол, беспомощно регоча.