Воин Забвения. Гранитный чертог (СИ) - Елена Счастная

Скоро появился и Виген. Навой сделал шаг вправо, уступая ему место. Начальник стражи встал, опустив руку на спинку княжеского кресла, оглядел гридней и удовлетворённо кивнул своим мыслям.

На миг в торжественно солнечном чертоге, даже гранитные стены которого сегодня казались не столь серыми, стало тихо. И потому отчётливо послышался скрип двери и размеренные шаги, заставившие гридней ещё сильнее выпрямить спины.

Вошёл князь.

Таким Младе уже приходилось видеть его в тот день, как не случился их с Жданом поединок. Другое дело, что тогда её мало что вокруг занимало, кроме противника — по сторонам она не глазела. Князь сегодня был одет истинно так, как полагается правителю: расшитая рубаха из синей цатры, рукава подхвачены серебряными обручьями; на плечах — корзно цвета старого ариванского вина с богатым собольим воротником и узорчатой застёжкой на плече. У пояса — меч с украшенной золотом и самоцветами рукоятью; такими обычно не сражаются, хоть они, как и лучшие боевые клинки, могут разрезать упавшую на лезвие пушинку. Они служат символом власти и знатности, их передают сыновьям.

На лице Кирилла — спокойствие и готовность выслушать всякого, кто придёт сюда. Выслушать и помочь. Только на миг скользнула в серых глазах тень недовольства, когда правитель заметил, что Млада оттёрта гриднями слишком далеко от его кресла. Но Вигену он ничего не сказал.

Лишь правитель опустился в кресло, двери чертога открылись. Хлынул внутрь шум голосов и отдалённый рокот города. Снаружи случилась заминка, будто там не могли решить, кто пойдёт первым. Но она была недолгой: нетерпеливо прикрикнул один из гридней, и в зал вошёл первый проситель. А там они потянулись нескончаемой вереницей.

Среди них были горожане, знатные и простые. Они просили разрешить спор за земли или рассудить, кто прав, а кто виноват во взаимной обиде. Случались и те, кто хотел обвинить соседа, знакомца ли, в краже или нечестности договора. Глядя на них, Млада думала о том, что многие из тех споров, что выносили на суд князя, люди могли бы разрешить и сами, если бы согнали с глаз багровую пелену гнева. Стоило только успокоиться и немножко пораскинуть умом. Но каждому хочется, чтобы тяжёлое решение за него принял другой человек, особенно если он — сам князь. На вождей всегда накладывают печать мудрости, ведь им благоволят сами боги, иначе как ещё объяснить их власть над великим множеством людей. Иное дело, что не все правители оказываются такими, какими их хотел бы видеть народ.

Но Кирилл, в рассудительности которого Млада уже успела убедиться, ничем не позволил усомниться в себе. Ни разу он не потерял самообладания. Даже когда в чертог влетела худощавая, иссушенная, верно, собственной сварливостью бабёнка. Голову её венчала до жути рогатая, вышитая бисером кика; пальцы щедро унизывали перстни, а одежда могла соперничать в дороговизне с платьями самой княжеской невесты. Сверкая зеленущими, как у ведьмы, глазами, женщина едва не за косу втащила за собой белобрысую девушку. Та вяло упиралась — знать, уже выбилась из сил — и непрерывно рыдала. Просторная понёва в сине-зелёную клетку не скрывала её лезущего чуть не на нос живота.

Бабёнка во всеуслышание, так, что звоном качнулось эхо под сводами, заявила, мол, девчонка носит в своём чреве ублюдка от её мужа. И просила наказать ту, а то и найти какую знахарку, чтобы могла извести нерождённое дитя. Да что там — пусть сам княжеский лекарь возьмётся! А блудницу требовалось тут же наказать плетьми.

Кирилл слушал её внимательно и невозмутимо, только светлые брови с каждым словом женщины ползли вверх всё сильнее. Кто-то из гридней рядом с Младой тихо хохотнул и шепнул соседу:

— От такой и я бы убёг. Да за порогом дитё не завёл бы — дальше сбежал.

— Такая и за морем достанет, — ответил второй, тоже посмеиваясь. — И оттаскает. Только не за косу.

Между тем, женщина выдохлась и замолчала, вопросительно глядя на князя. Тот на мгновение приложил кулак к губам, скрывая то ли зевоту, то ли улыбку, и повернулся к притихшей девушке.

— Дитя правда от мужа этой почтенной?

Белобрысая кивнула и опасливо покосилась на раскрасневшуюся от долгой речи бабу.

— Я не хотела, чтобы он знал… Не хотела.

Кирилл жестом прервал её.

— Дитя — это радость для каждого мужчины. А почему сам отец не пришёл?

— Боится, — фыркнула обманутая жена, — что бородёнку ему повыдеру.

Девушка снова глянула на неё.

— Он сказал, что меня не оставит, — твёрдо сказала она, перестав, наконец, всхлипывать. — И что к тебе, княже, ему идти резона всё одно нет. Вот эта и злится. Знахарка-повитуха мне сына пророчит, а у Вирки всё девки одни.

Кирилл опустил взгляд в пол, призадумавшись. На его лицо будто наползла тень, но через мгновение правитель снова придал ему непоколебимое выражение.

— Значит, неверному мужу я назначаю наказание в десять ударов батогом. Виру в двадцать кун серебром. После рождения ребёнка он обязуется всячески помогать растить его и содержать. Думаю, это твой муж, почтенная, может себе позволить. Да и противиться, по всему, не собирается. Только остаться он должен со своей нынешней женой. Как-никак и с ней детей достаточно.

Писарь заскрёб пером по листу, хоть на это дело, верно, не стоило даже тратить ценный пергамент.

— А ей что будет? — возмутилась женщина. — Ей-то? Тетёшке ентой?

— Ничего. Мужик сам должен ведать, куда… Хм. Думать он должен о семье своей. А раз не смог удержаться, то и расплачиваться должен он. А девице укрывать беременность не нужно было. И хорошо, что сама с дитём расправиться не надумала.

Кирилл на миг скривился, словно кольнул его сей случай, и глянул мимо всех, в глубину того, что его побеспокоило. Может, задевало его, что невеста по нынешний день наследника ему не родила — там, глядишь, и за свадьбой бы дело не стало. А может, корил себя за то, что приказал когда-то Малушке от Хальвданова ребёнка избавиться. Кто ж поймёт?

Просительница набрала в грудь воздуха, собираясь возразить, но, оглядев князя, тут же передумала. И пусть он почти годился ей в сыновья, но стальная уверенность на его лице не позволяла лишний раз с ним пререкаться. В соседних княжествах, верно, виноватой признали бы девицу. А потому то, как разрешил этот случай Кирилл, наверняка вызовет немалое удивление среди народа. Вот уж по всем улицам сегодня будут горожане трепаться. И, знать, лучше было бы незадачливой бабёнке смолчать, не выносить сор из избы в княжеский чертог.

Когда обе женщины порознь удалились, всё снова пошло своим чередом. Рутинные, похожие одна на другую просьбы и тяжбы. Но для каждого просителя Кирилл терпеливо находил слово или увещевание. Только один раз после полудня решено было передохнуть. Сменили стражу у ворот. А затем снова замелькали лица и зазвучали слова. Солнце неумолимо ползло по небоскату, свет в окнах померк: день склонился к вечеру. Просителям не было конца и края. Млада переминалась с ноги на ногу и еле удерживалась от того, чтобы выглянуть на улицу — много ли их там ещё? Кольчуга, к которой она, казалось бы, успела привыкнуть за день, снова обрушилась на плечи ощутимой тяжестью.

Не меньше притомились и остальные гридни в чертоге. Их лица опустошились, а взгляды всё чаще замирали, будто парни то и дело погружались в сон прямо стоя, как лошади. Пригорюнились, посерели и Вагни с Навоем. Только Виген, кажется, ничуть не устал. Его, пожалуй, можно было бы принять за каменное изваяние — лишь посверкивали внимательные светлые глаза, когда в чертог входил очередной проситель.

— Следующий — последний, — потирая переносицу, проговорил князь и коротко глянул в окно.

Снаружи вихрем пронёсся недовольный гул голосов, когда людям во дворе передали его распоряжение. Кто-то, кажется, попытался пробиться вперёд, но его шумно осадили. Стало тихо, а через миг в дверях появился русоволосый мужчина. Похожий на всех, кто был до него. Правда, по вышивке на одежде можно было сказать, что он из древнеров. А тех сегодня в чертоге ещё не появлялось, и в свете недавнего случая казалось странным, что это всё же произошло. В руках селянин теребил шапку и неловко пытался обить грязь с сапог у порога.

Топтался он долго, прежде чем вошёл. Гридень рядом с Младой тяжко вздохнул. А она, хмурясь, посмотрела в спину проходящему мимо селянину и, если бы не приказ стоять смирно, догнала бы его, чтобы заглянуть в лицо. Усталость как рукой сняло. Млада выпрямилась и невольно положила руку на оголовье меча. Будто почувствовав настойчивый взгляд, мужик бегло обернулся, но его неподвижное лицо ничуть не изменило выражения.

Князь, с видимым усилием перебарывая утомление, опустил руки на подлокотники и приготовился слушать. Из уст селянина прозвучала нежданная весть о том, что на самую северную деревню древнеров Гремячий Ключ несколько дней назад напали вельды. Они пожгли много домов и увели пленников больше, чем обычно. У него самого пропала жена: то ли сгинула где-то в чащобе, убегая, то ли оказалась среди тех, кого забрали. Он сам пытался сражаться с вельдами, но велика ли сила того, кто воином никогда не был? Многие мужи погибли, защищая свои дома и родичей. А дети нынче плачут по ночам, боясь, что кочевники вернутся. Никогда ещё те не забирались так далеко на север. Ведь до Кирията от Гремячего Ключа хорошо если семь десятков вёрст будет. Неужто правитель и теперь стерпит, когда рукоятью меча ему едва не в дверь стучат?