Гай Юлий Цезарь - Рекс Уорнер

СКАНДАЛЫ

Мне повезло, что представилась возможность действовать быстро и энергично в начале года. Вскоре после этой демонстрации небольшая армия Катилины вынуждена была вступить в сражение и потерпела поражение. Антоний Кретик, сославшись на приступ подагры, не принимал участия в сражении, но его подчинённый Петрей решительно повёл в бой войска. Каталина погиб, смело сражаясь за дело, которое уже давно было безнадёжным.

Теперь, как я и ожидал, на свет всплыли обвинения против тех людей, кто в прошлом как-либо был связан с Каталиной. Я стал вполне очевидной целью для подобных атак, но теперь моё положение сильно укрепилось, и, когда мои враги предприняли очередную попытку утопить меня, я был в состоянии действовать уверенно и сурово. Сначала появился доносчик Веттий, который обвинил меня перед следователем Новием Нигром. В своей предварительной речи Веттий заявил, что он может предоставить моё собственноручное письмо Каталине. Так как я находился в переписке с Каталиной в прошлом, то вполне возможно, что он мог это сделать. В то же самое время на меня повелась более серьёзная атака предателем Квинтом Курионом, который сначала сам был заговорщиком, а в конце присоединился к своей любовнице Фульвии и стал доносчиком, что оказалось куда более выгодным занятием. За свою деятельность он уже получил от сената награду. Как большинство доносчиков, он не знал, где остановиться, и, без сомнения, надеялся ещё на одну награду, если ему удастся опорочить меня.

Но я теперь был разозлён и чувствовал свою силу. Тут же в сенате я обратился к Цицерону, потребовав от него свидетельства о том, что с первых дней заговора я действовал патриотически, предоставив ему информацию, которую мог бы и попридержать. Здесь я конечно же рисковал. Курион был весьма полезен Цицерону, и, насколько я знал, Цицерон вполне мог быть среди тех, кто подстрекал людей против меня. С другой стороны, я понимал, что Цицерон, сильно обеспокоенный тем, что он потерял любовь и уважение народа, вряд ли рискнёт ещё больше подорвать свою позицию, присоединившись к моим врагам. Кроме того, я знал, что он был в больших долгах у Красса, купив себе великолепный дом, и хотя Красс в данный момент отошёл от политики, Цицерон вряд ли решился бы атаковать меня, зная, что может последовать ответная атака. Поэтому, как я и предполагал, Цицерон решил смыть грязь с моего имени и открыто поблагодарил меня за патриотизм, который я проявил не только в последнее время, но и в дни заговора.

Теперь я мог расправиться с моими обвинителями. Куриона осудили за то, что он выдвинул ложное обвинение против коллеги-сенатора. С него взыскали сумму предыдущей награды, и он был полностью опозорен. Что касается Веттия, то я позволил своим сторонникам разгромить его дом и растащить состояние. Затем его приволокли на форум и чуть не разорвали на части. В конце концов я спас его жизнь, заключив в тюрьму. Мною был также посажен в тюрьму Нигр за превышение своих полномочий: ведь он позволил себе выдвинуть обвинение против высшего должностного лица. Итак, на время мои враги оставили меня в покое.

Однако их нападки заставили меня измениться. Во мне проснулись чувства горечи и злости, которых я практически не знал до этого. Я стал несдержанным и нетерпимым к оппозиции, и, без сомнения, многие мои действия можно назвать своевольными и диктаторскими. Я считаю, что отчасти это изменение, если это действительно было изменение, в моём характере стало естественной реакцией человека, который чувствует, что на него охотятся и он должен бороться за своё существование. Так же как и в случае с пиратами, я был шокирован глупостью, самонадеянностью и некомпетентностью. Кроме того, с мораль ной точки зрения я был глубоко оскорблён тем, что на моё стремление поддерживать со всеми дружеские отношении и прощать зло мне отвечали лишь необъяснимой, непримиримой враждебностью. Раньше я с удовольствием посмеялся бы и забыл о тех проявлениях недоброжелательности, с которыми мне приходилось сталкиваться. Теперь же я начал охранять и защищать своё достоинство, иногда, возможно, слишком страстно.

Например, я рассматривал дело знатного юноши из Нумидии, Масинты, который очаровал меня своей внешностью и поведением. Я попытался защитить его в сенате, когда Юба, сын царя Нумидии, приехал в Рим для того, чтобы поддержать требования своего отца, заявлявшего, будто этот привлекательный молодой человек царский данник. В то время Юба общался только с моими врагами, и, выступая перед сенатом, он показал себя недостойно. Этот бородатый африканец обращался ко мне в презрительном тоне, намекая на то, что я был революционером и банкротом и что решился защищать иноземца из-за своей греховной страсти к молодому человеку. Он даже попытался обвинить меня в женственности из-за бахромы на рукавах моей туники, что стало входить в моду в Риме. Это ему, конечно, подсказал Катул или один из его приспешников. Я не мог вынести подобных оскорблений, поэтому подошёл к Юбе, схватил его за бороду и, несколько раз дёрнув из стороны в сторону, бросил его на землю. Потом я вернулся на своё место и попросил нумидийца продолжать свою речь, но с должным уважением к избранным государственным должностным лицам римского народа. Этот мой поступок привёл в замешательство как Юбу, так и тех римлян, которые подтолкнули его на то, чтобы он посмеялся надо мной. Они были ещё больше смущены, когда, после того как было решено, что Масинта должен выплатить свои долги и до этого времени обязан оставаться в тюрьме, я взял его под защиту и заявил, что буду содержать его у себя дома. Некоторые запротестовали, но я поступил по-своему. В действительности Масинта пробыл со мной больше года. По истечении этого срока, уезжая в свою провинцию в Испании, я тайком вывез его из города и в конце концов отпустил, чтобы он мог спокойно вернуться в свою страну.

В тот год, когда я был претором, мне пришлось не только столкнуться с политическими и личными ссорами и скандалами, но и пережить некоторые домашние неприятности. Главный скандал касался Клодия и моей жены и случился только в конце года, но и до этого я был сильно обеспокоен тем, что Помпей, судя по всем сообщениям, намеревался развестись со своей женой Муцией. Хотя моя роль в её неверности не более значительна, чем роль многих других, мне было очень жаль лично её как жену величайшего римского гражданина. Конечно, у меня и в мыслях не было, что следующей женой Помпея станет моя дочь. В действительности тем летом казалось, что все расчёты, которые я сделал, когда работал в сотрудничестве с Метеллом Непотом, абсолютно ошибочны. Тщеславие Помпея было удовлетворено, как я и думал, некоторыми комплиментами, сделанными в его адрес Непотом и мной. Но его тревожило то, что мы столкнулись с серьёзной оппозицией, и теперь он действовал в соответствии с политикой, прямо противоположной той, которую должен был бы выбрать по моим расчётам. Он даже предполагал вступить в брачный союз с представительницей семьи Катона, и ещё до того, как развёлся с Муцией, его представители говорили на эту тему с Катоном. К счастью для меня, Катон оказался настолько глуп, что отказался от этого предложения. К тому времени он принял ту точку зрения, что Помпей хочет стать царём, хотя тому не было никаких серьёзных доказательств, и не смог устоять перед соблазном ещё раз продемонстрировать своё ослиное упрямство, которое называл прямотой и честностью. Катон всюду хвастался тем, что отказал Помпею, и говорил, что он единственный римлянин, который ни за какую взятку не захочет отказаться от своих убеждений.

Теперь я понимаю, что, хотя никогда не был высокого мнения о политических способностях Помпея, в действительности наделял его большим умом, чем он обладал. Ему не удалось умиротворить Катона, и теперь, так как Помпей был слишком горд, чтобы отказаться от своего решения развестись с Муцией, он заставил отвернуться от себя семью Метеллов и других её могущественных друзей. Непот, который сообщил Помпею о том, что заставило его бежать из Рима, был очень зол, когда обнаружил, что Помпей вовсе не собирается вмешаться в события вместе со своей армией, используя повод — защиту прав трибунов. Он ещё больше разозлился, когда Помпей решил развестись с его сестрой и вступить в союз с тем самым человеком, который прогнал его с форума. Другой брат, Метелл Целер, был ещё больше взбешён отношением к Муции. Целер теперь являлся наместником в Цизальпинской Галлии, и у него были хорошие шансы стать консулом через два года. Ему нравилась Муция, но ещё больше ему нравилась идея о значимости и величии его семьи. Оскорбление, нанесённое семье Метеллов, казалось ему куда более тяжким грехом, чем предательство. Он стал непримиримым врагом Помпея и, поступив так, в результате оказал мне большую услугу.

Метелл Целер не придерживался каких-либо строгих взглядов на обязанности жён перед мужьями. И действительно, будучи женат на Клодии, он просто не мог поступать иначе. В тот год, когда он исполнял свои обязанности на севере республики, Клодия продолжала вести себя так же, как и обычно. Однако этот год её жизни стал ещё и знаменательным годом для всего человечества. В Рим из провинции её мужа, вероятно даже с рекомендательным письмом от него, приехал молодой поэт из Вероны, Валерий Катулл. Это был весьма образованный и приятный в общении человек, хотя и несколько несдержанный. Лично мне он нравился, и я всегда интересовался его работой. Меня очень расстроил тот факт, что несколько лет спустя он использовал свой огромный талант для того, чтобы обругать одного из моих легатов и меня самого. Его поэзия великолепна, хотя некоторые стихи чересчур заумны. Мне кажется, что те его произведения, которые он из любви, а позднее из злости посвящал Клодии, будут жить, тогда как другие, более напыщенные творения уже забудутся. Как только он появился в Риме, то, подобно многим другим, влюбился в Клодию и на короткое время стал её возлюбленным. Для Клодии, бывшей на десять лет старше молодого человека, это любовное приключение оставалось малозначительным, что же касается Катулла и всего мира в целом, то оно стало событием огромной важности. Ведь Катулл воспел свою радость, свою страсть и, наконец, своё отчаяние в поэзии, которая немедленно и весьма справедливо стала популярной. Его первое стихотворение «К Лесбии» (поэтический псевдоним, который он дал Клодии) явилось великолепной имитацией стиля Сафо[57]. Более поздние его произведения практически не носили отпечатка греческого влияния и были просто восхитительны своей простотой и силой. Можно, конечно, посмеяться над безрассудной страстью молодого человека к Клодии, которую он, без сомнения, воспринимал не просто как своего рода богиню, а как женщину с чистыми, бескорыстными чувствами. Никто не удивился, когда место в её сердце занял другой молодой человек, Целий Руф, друг Цицерона, который впоследствии стал довольно ненадёжным моим сторонником. Но человек с любым вкусом не может посчитать его поэзию смешной, и даже в том, что поэт ошибся в своей привязанности, было что-то величественное. Я никогда не мог так ошибаться в своих суждениях, и меня до глубины души трогали не только красота стиля этих стихов, но также искренность, глубина и простота чувств, звучащих в них.