«Ныне и присно» - Константин Мартынов

— Ага… — поддержал Егорий и горестно вздохнул.

Северная изба из трех срубов делается. И все под одной крышей. Передний, «летник» — просторный, не натопишься, потому в нем летом живут, да праздники отмечают. За «летником» «середка» идет — в ней и хлев, и кладовки, и сеновал наверху, между срубами просторные сени или «мост», а уж последний в ряду — «зимник». Избушка малая, зато теплая, из неохватных бревен сложенная. И оконце в ней всего одно, ма-ахонькое.

У такого оконца Шабанов и сидел — горячие щи хлебая, да свежеиспеченным хлебом закусывая. На скорую руку над лоханью мытое тело грела чистая, хоть и латаная одежка с хозяйского плеча, рядом, на скамье лежала меховая лопать, у порога стояли добротные валенки.

«Неужто все позади? Плен, яма с ледяной жижей…. одинокий поход сквозь ночь… Даже не верится». Сергей ел и слушал собственную историю в изложении Букина. Напротив, завороженно внимая Федору, сидели хозяева.

Род Заборщиковых успел расселиться вдоль всего терского берега. Вот и в Кандалакше, как выяснилось, жила родня — замужняя сестра, да трое двоюродных братов с семьями. К одному из них — Петру, статью и угрюмостью мало отличимому от Серафима, они и завернули.

Без Егория — вояка побежал за оружием и амуницией.

— Надо бы это… за здоровье Шабанова! — Букин предвкушающе потер ладони…

Заборщиков насупился.

— Ну и… поморов, что в Каяни остались, помянуть… упавшим голосом добавил Федор.

— Помянуть? — Грозовой тучей рыкнул Заборщиков. Сергей явственно ощутил запах озона. — Мало давеча водки с Харламовым выжрал? А на Тимшу-то не коси, не коси! Неча мальца спаивать. И смотри у меня!..

Букин, как бы невзначай, прошелся по горнице… в результате между ним и Заборщиковым оказался массивный стол.

— Дык я че? — пробормотал он. — Я ничо…

— Что ж это на свете деется? — всплеснула руками Петрова супружница. — Парень в себя прийти не успел, а вы его в Колу тащить собрались! Не мужики — недоразуменье сплошно!

Хозяйка задиристо встала перед Серафимом, пухлый кулачок ткнул в широченную, как ворота сарая, грудь.

— Домой ему надо. Шабаниха, небось, с ума сходит!

Гроза миновала. Брови Серафима задумчиво сошлись к переносице, Букин облегченно вытер вспотевший лоб.

— Вот я ему баньку истоплю, да ночь поночует, а утром с Петькой в Умбу! — продолжала кипятиться хозяйка.

Сергей понял, его мнение здесь никого не интересует. «Это что? — давясь обидой, подумал он. — После драк, убитых финнов, схватки с волчьей стаей — снова в несмышленыши? Не выйдет!»

— Сядь, хозяйка. Не мельтеши! — нарочито сурово пробасил он. — Никто меня не тянет — сам вызвался. И баньки твоей ждать недосуг — Весайнен уж на подходе, а народ по зиме кто в кабаке, кто на печи. Вырежут сонных, и вся недолга. Спешить надо.

— Экий торопыга, — проворчал сидящий напротив Петр. Аль зазноба в Коле ждет?

«Если б в Коле…» Сергей вспомнил наивную большеглазую лопарку, в груди защемило. «Как она там? Матул верно говорил — стены у монастыря крепкие… а все ж тревожно на душе…»

— В Коле, не в Коле… Посадник сказал, чтоб ввечеру нашим духом здесь не пахло, значит неча и рассиживаться.

— Эт-т верно, — поддержал Букин. — Нилыч шибко сердит был. Лучше бы ему не перечить.

«Кто бы говорил! В пыточной едва не в драку с посадником лез, а нынче эвон какой послушный… — мысленно ухмыльнулся Шабанов. — Или боится, что давешнее озорство наружу выплывет, да кто-нито по шее накостыляет?»

В дверь постучали. Не дожидаясь приглашения в избу ввалился Егорий. От вчерашнего пьянчужки ничего не осталось — у порога высился облаченный в кольчужный доспех воин, пояс оттягивал тяжелый меч в кожаных видавших виды ножнах, из-под кольчуги выглядывала меховая поддевка, короткому плащу-налатнику Егор предпочел куда более теплый и длинный мятель.[40]

— Мир дому сему! — перекрестился на образа Харламов и повернулся к Серафиму. — Не пора ли ехать, старшой?

Заборщиков подумал и кивнул.

— Засиделись мы, брат, — сказал он, повернувшись к Петру. — И впрямь ехать пора.

Молодуха повздыхала—попричитала, да принялась собирать припас на дорогу. Двое лопарских саней-нарт ждало на дворе, рядом с ними, неприязненно взирая на чуждый, пропахший дымом и железом посад, теснились олени.

«Ну да, естественно — куда там лошадям по северным снегам. Мука сплошная. И коням, и людям. Только на рогачах…»

Прощались недолго, хозяйка тишком — чтоб не заметили мужики, — всплакнула, Серегу жалеючи. Петр молча убрал жердь, заменявшую снятые на зиму ворота, обнялся с двоюродником. Федор с Егором поклонились хозяевам. Глядя на них, поклонился и Сергей.

— Рядом со мной садись! — скомандовал Серафим Шабанову. — Чтоб на глазах был.

С кем ехать, Сергея не волновало — лишь бы побыстрей с места сняться. Харламов, как и ожидалось, подсел к Букину.

— Вставай! — строго прикрикнул Заборщиков на улегшихся оленей.

— Анньт! — вторя Серафиму, по-лопарски крикнул Букин. «Снова поход сквозь полярную ночь, снова холодина и далекий волчий вой… даже соскучиться не успел! — сардонически усмехнулся Сергей. — Чего мне в избе не сиделось? А еще лучше — в собственной шкуре. Мог ведь дома остаться, мог…»

Несмотря на иронию, на душе было спокойно. Даже умиротворенно. Впервые, после смены тел, все шло правильно. Как надо.

— Слышь, Серафим! — позвал Шабанов. — Я подремлю чутка.

— А и дремли, — не оборачиваясь согласился Заборщиков. — Мне спокойнее.

«Обрадовал, называется, бирюк лешев!» Сергей мысленно показал Серафиму язык и зарылся в наваленный на сани ворох шкур.

К утру второго дня резко похолодало. «За тридцать, наверное, — думал Шабанов, — Рождество, как-никак… В Мурманске, на Пяти Углах елка стоит, скульпторы изо льда потешные фигуры делают… шампанское пробками хлопает…»

Воспоминания, как ни странно, эмоций почти не вызывают.

Мурманск, безудержно справляющий Новый Год, отсюда кажется почти нереальным. А здесь… Разве что Егорий сетовал на пропущенное веселье… недолго сетовал: Букин, воровато косясь на Заборщикова, достал прихваченный в дорогу штоф.

Скрипят по насту полозья, фыркают на бегу олени, время от времени зычно всхохатывает Егор — Букин мастак байки сочинять… Шабанов дремлет. В голове лениво бродят сонные мысли — о историях, что будущим детям расскажет…

«Что можно рассказать о походе сквозь полярную ночь? Да почитай и ничего — сопки да распадки, на озерах лед в сажень толщиной, промоины на перекатах бурных рек — черная вода парит… Что еще? Занесенный снегами тракт… черно-белый безлюдный мир. Ни встречных, ни попутных. Зимой не то что заезжим — помору знаткому тяжко. Пурга кого хошь под белое одеяло сунет — везучего на день—два, а неудаху — на всю оставшуюся жизнь. Короткую и печальную.»

Тимшина память спешит с подсказкой: зато, мол, к весне ближе многолюдно будет. Соберутся в покрут терские поморы зверя бить. На Груманте, что позже Шпицбергеном назовут, на Новой Земле — куда только русский человек зайти не отважится?

Следом за поморами и купеческие обозы со всей, вплоть до Зауралья, Руси в Колу потянутся. И даже из сказочно-далеких Бухары, Самарканда или Астрахани. А как иначе к англам или в Гишпанию попадать? По морю вокруг Африки? Далеко и опасно. По суху? Границ немеряно, и на каждой мыто плати! Без порток оставит немчура алчная! Вся надежа на Колу!

Вот и везут сюда пшеницу и горох, мед и воск, пеньку и смолу, меха и кожи, шафран и сахар, шелка китайские и ткани персидские… и назад не даром — закупают у купцов заморских медь, свинец и олово, драгоценные камни, зеркала и ножи, вина, сабли, ружья… э-эх! Все перечислять — язык отвалится.

Кто-то скажет: «А как же Архангельск?» Строится Архангельск, это верно… так ему еще долго в силу входить. А войдет, так что? Англы весь торг захватят, цены сбивать начнут, снова торговый люд о Коле вспомнит. Пока Русь на Балтике не утвердится, быть Коле главным портом!

Сергей сонно усмехнулся: экие мысли державные в голове. И не понять, чьи: все спуталось — и свое, и Тимшино. Даже от рассказов Тимшиного батьки что-то… Лучше уж о Вылле мечтать — как встретятся, как девица на шею бросится…

Шабанов зевнул и провалился в долгожданный сон.

То ли судьба Шабанову благоволила, то ли боги лопарские, но за всю дорогу ничего, достойного упоминания, так и не произошло. Единожды сердце и вздрогнуло — когда в полдень четвертого дня увидел с перевала Кольский залив и, меж впадающими в него реками, деревянный с башенками по углам острог. Разум, уцепив знакомый с детства пейзаж, тщетно искал то фермы железнодорожных мостов, то цепочку фонарей вдоль уходящего к Мурманску шоссе…

— Какой еще Мурманск, дубина! — обругал себя Шабанов. Триста лет до него. Да сотня до родного двадцать первого…