Колдунья - Александр Бушков

Стояла петербургская белая ночь, и она прекрасно рассмотрела то, что, кроме нее, вряд ли кто-то другой мог сейчас увидеть, – иначе окружающие не вели бы себя так равнодушно…

Кучер на козлах камергерской кареты был самый обыкновенный, осанистый и пузатый, высоко, чуть ли не под мышками, подпоясанный согласно щегольству представителей этого ремесла, в высокой шляпе с неизбежными павлиньими перьями. А вот на запятках вместо двух ливрейных лакеев помещались два неприятных и странных создания: сгорбленные, какие-то корявые, с лицами, напоминавшими в профиль крючконосые птичьи головы. То ли они с ног до головы заросли клочковатой неопрятной шерстью, то ли были укутаны в какие-то неописуемые лохмотья, изрезанные тонкими полосками. Одним словом, существа, заведомо не принадлежавшие этому миру.

Так они и укатили на запятках камергерской кареты в белую ночь, нелепые и корявые. А поскольку никто, кроме Ольги, не обратил внимания на этакое зрелище, то либо они были невидимы для окружающих, либо обычному глазу представали вполне благообразными лакеями-людьми, с которыми все в полном порядке, ничем не выделяются…

Под журчащий говорок Бригадирши Ольга погрузилась в раздумья. Здесь, в Петербурге, она уже не раз ощущала близость некоей другой жизни – и речь шла вовсе не о камергере, графе Биллевиче и их компании. Просто-напросто, как почувствовалось с первых дней, в Петербурге были и другие жители, не имевшие отношения к человеческому роду. Ольга ни разу их не видела, но много раз чувствовала. Человеческим языком этого не объяснить – то средь бела дня на одной из главных улиц столицы натыкаешься на медленно тающий в воздухе клок алого, причудливого, неправильного тумана, неопровержимо свидетельствующего, что кто-то совсем недавно тут магичествовал; то прямо в богатой гостиной обнаружишь на паркете свежий след, которого никто кроме тебя не замечает; то ночью над спящим городом режущей нотой пронесется никем из обычных людей не услышанный вой, символизирующий что угодно, только не доброе, безмятежное, веселое; то боковым зрением отметишь прошмыгнувшее нечто, умчавшееся прежде, чем удастся его опознать. То… Да мало ли! Главное, здесь, как она знала совершенно точно, помимо людей, обитало еще и другое племя, до поры до времени их пути-дорожки пока не пересекались, но к возможной встрече следует приготовиться заранее, потому что неизвестно, чего от нее ждать…

Оказавшись наконец в своей спальне – время близилось к рассвету, – Ольга устало присела в кресло, в том самом бальном платье, обшитом бархатными дубовыми листьями, с букетиком окончательно увядших живых цветов на груди.

Для беспокойства не было причин. До больших маневров, во время которых, несомненно, и планируется покушение на императора, чуть менее двух недель – бездна времени в запасе. Из беседы Друбецкого с заговорщиками она узнала имя, которому следовало уделить внимание и попытаться кое-что разузнать. Ее новый знакомый Алексей Сергеевич был не только поэтом и объектом нескромных мечтаний, но и служащим Тайной канцелярии – а это сулило интересные варианты развития событий. Как и знакомство с графиней Закремской, вхожей во дворец, где она бывала совершенно запросто. Оставалось предпринять некие чисто рутинные шаги…

Особой усталости не было – и Ольга принялась за дело. Позвала сначала тех, кто попроще – поскольку и они подходили для выполнения несложной работы.

Одинаковые с лица исправно перед ней предстали – но в совершенно непривычном виде. Прежде такого с ними не случалось: оба были совершенно прозрачны, так что сквозь них виднелись обои и мебель, и едва угадывались глазом – два смутных, призрачных силуэта. Как Ольга ни старалась, вновь и вновь произнося нужные слова, ничто не менялось: оба урода так и остались туманными контурами. Судя по их жестикуляции, они ее, несомненно, видели, махали ручищами и строили гримасы, определенно пытаясь что-то объяснить, шевелили губами, прямо-таки глотку надрывали – но ни звука не доносилось, как они ни надсаживались. В конце концов Ольга, раздосадованная и недоумевающая, отослала их назад. Ей пришло в голову, что оба они, вполне вероятно, были наподобие крепостных крестьян привязаны к определенному месту проживания, которое ни за что не могли покинуть – к усадьбе Вязино и прилегающим лесам. Ну, предположим, дело обстояло даже хуже, чем с мужиками, – крестьянин, в конце концов, может злонамеренно удариться в бега, а ее незадачливые слуги, по всему видно, и на это не способны… Печально. Но не смертельно.

Она вызвала Джафара. И здесь ее ожидал неприятный сюрприз: джинн явился, как всегда, в ту же минуту, но был он совершенно не такой, как обычно. Сейчас он впервые предстал не фигурой из плоти и крови, вполне осязаемой и материальной, а полупрозрачным призраком, разве что различимым чуточку получше, чем те двое. Ольгу он видел, что есть мочи рвался к ней, словно пытаясь проломить некую преграду вроде толстой стеклянной стены, делал движения руками, будто хотел разгрести что-то вязкое, однако никаких результатов это не давало, и Джафар с горестно исказившимся лицом что-то кричал, выкатив глаза, в надежде, что она поймет по движению губ, – но подобными талантами Ольга не обладала, и до нее так и не донеслось ни звука. Меж нею и Джафаром постоянно мельтешила некая редкая, но явственно угадывавшаяся завеса из шевелящихся мохнатых точек, и девушка никак не могла понять, что же это такое.

Ну, по крайней мере итог был понятен: она осталась одна-одинешенька. Какие-никакие, но эти трое были все же помощниками, а теперь приходилось рассчитывать только на себя. Странно все-таки: если двое одинаковых с лица, существовали сами по себе, без всяких приспособлений, то старинный сосуд, в котором Джафар, если можно так выразиться, временами обитал и с которым был определенным образом связан, преспокойно покоился в ее малом дорожном сундучке, совсем неподалеку от спальни…

Осененная внезапной мыслью – весьма неприятной, – Ольга вышла из спальни, на цыпочках прокралась мимо Дуняшки, которая спала, уронив голову на столик в углу, миновала еще две отведенных ей комнаты и распахнула дверку чуланчика. Свеча не понадобилась – она и в полумраке видела прекрасно.

Ольга подняла мелодично звякнувшую крышку малого дорожного сундучка и принялась перебирать свертки, футляры, узелки и прочие укладки.

Старинного сосуда, «штаб-квартиры» Джафара, нигде не было. И не было старой охотничьей баклажки, в которую она совсем недавно загнала жутковатое существо, обосновавшееся под мельничным колесом…

Спокойно, приказала она себе. Может, ты просто запамятовала, куда их положила…